Смех лисы - Идиатуллин Шамиль - Страница 13

Наконец Серега вытер лицо ладонями, а ладони обтер о штаны, подошел к комоду, схватил фото майора и принялся горячо жаловаться ему:

— Пап, я не майор, я просто прикалывался! А они докопались, потому что дебилы! Им завидно просто! Что я так четко играю! И что ты-то майор, настоящий, хоть я тебя и не помню! Если в чо, ты бы им врезал, конечно! А у них такого!..

Серега замолк, снова, не опуская портрета, вытер, теперь совсем тщательно, глаза и всмотрелся в нечеткую фотографию. Потом он постарался заглянуть под рамку, оттянуть ее от стекла, не преуспев, перевернул портрет, выдернул крепежные гвоздики и картонку, отслоил снимок от стекла — и обнаружил, что это не фотокарточка, а вырезка из журнала. Нижняя ее кромка была подогнута. На ней можно было разглядеть полусрезанную подпись «В роли майора Ларионова засл. арт. РСФСР Н. Беглов».

— Эн Беглов, — сказал Серега без выражения. — В роли майора.

Ларионова.

Он брезгливо отбросил разъятый портрет на комод, — отчего игрушечный индеец, выставленный утром в караул, слетел на пол, — гневно потоптался и вскинул кулак, чтобы расколотить фальшивку, но замер, зацепив взглядом соседнее фото. На нем совсем юная Валентина держала на руках грудничка и сияла счастливо и безмятежно.

Серега уронил руку, развернулся, убрел в свою комнату, каждым вторым шагом отпихивая Рекса, и упал лицом в подушку. Рекс, подскуливая и шумно дыша, с минуту тыкался мокрым носом то в бок, то в бедро Сереге. Серега не реагировал. Рекс вздохнул и скорбно удалился в конуру.

Когда Валентина вернулась домой, Серега был в кровати — для нее «уже», для себя «еще». Он намеревался лежать, изнывая от жалости к себе и обиды на всех остальных, до самой смерти, желательно скорой. Но все-таки пришлось разок, когда свист в животе стал оглушительным, прошаркать на кухню и сжевать, не отходя от холодильника, стылую котлету в мерзких запятых жира, а потом пару раз сбегать в туалет. Когда совсем стемнело, Серега нехотя разделся и укрылся, бросив вещи на пол, но к приходу матери еще не спал. Потому нахмурился и зло закрыл голову одеялом, услышав голоса: мать была не одна.

Впрочем, второй голос, мужской, звучал еле слышно: провожатый явно не стал переступать порог, пожелал спокойной ночи и удалился.

Валентина, прикрыв дверь, привалилась к ней спиной и некоторое время стояла так, улыбаясь. Ей мучительно хотелось посмотреть в окошко вслед Сабитову, но это совсем скверно сочеталось с требованиями, предъявляемыми обществом к солидным хозяйкам семейств, — тем более с требованиями, предъявляемыми к себе самими хозяйками. Мечтательные улыбочки под пулеметный стук сердца в моральный кодекс тоже вписывались неважно, но тем хуже для кодекса.

Валентина вполголоса позвала:

— Сереньки-ий. Спишь уже?

Тут взгляд ее дошел до клоунского циферблата. Валентина охнула, тряхнула головой, поспешно разулась и начала ритуальный контрольный забег. Постояв у двери в детскую, она убедилась, что сын дома, проверила холодильник и мойку, покачала головой и беззвучно прошла к Сереге. Тот не шевелился.

Валентина осторожно убрала покрывало с сердитого лица сына, полюбовалась им в синеватом полумраке, подобрала с пола вещи и так же беззвучно вышла, прикрыв дверь. По пути к корзине грязного белья она наступила на упавшего индейца и убрала игрушку в кармашек платья, а потом — в карман сыновьих штанов, которые предварительно отчистила от былинок и глиняных мазков. Даже орудуя щеткой, она время от времени расплывалась в улыбке, которую тут же сгоняла — усердно, но не совсем успешно.

Бросив рубашку в корзину, Валентина вернулась в зал, повесила штаны на спинку стула и лишь тут заметила беспорядок на комоде. Все еще немножко сияя, она взяла фото майора — и улыбка растворилась, как соль в кипятке.

Валентина некоторое время пыталась убедить себя, что сын не разобрал торчащую из-под рамки подпись и не сообразил, что она значит, но быстро сникла. Понуро постояв с рамкой в руке, Валентина убрала ее в ящик комода, сдвинула свое фото к середке и устало пошла в умывалку, погасив свет в зале.

Теперь на всей улице не горело, кажется, ни одно окно. Лишь в соседнем доме чуть теплился неяркий отсвет, похожий на опрокинутое отражение луны, висевшей в небе растущим серпиком. Это Райка в свете ночника плела что-то из веревочек под курлыканье никогда не выключаемого радио на кухне и тихий храп в спальне Антоновны. Когда голос диктора сменился речью Горбачева, храп перешел в сердитое бормотание. Райка беззвучно погасила свет.

Бормотание умолкло. Теперь из спальни не доносилось ни звука.

Райка, поколебавшись, встала, медленно, пытаясь не скрипеть, прокралась в спальню и прислушалась.

В спальне стоял кислый и немного хмельной запах, привычный до незаметного, и тишина стояла — почти полная. На кухне еле слышно вещал про перестройку и новое мышление Горбачев.

Райка подошла вплотную к кровати и наклонилась к самому носу Антоновны, напряженно всматриваясь и вслушиваясь. Антоновна не шевелилась и не дышала.

Лицо Райки плаксиво исказилось. Она схватила Антоновну за плечо и встряхнула. Антоновна, оглушительно всхрапнув, заерзала, разлепляя глаза, и, подняв голову, принялась озираться.

Райки в спальне уже не было: ее как ветром сдуло в свою комнату. Райка вытянулась за косяком, часто дыша и улыбаясь с облегчением.

Храп возобновился. Райка села, включила ночник и вернулась к плетению — трясущимися пальцами, быстро восстановившими твердость.

Нитенко в своем кабинете досадливо закусывал с Земских распечатанную в сердцах элитную водочку мятыми колбасой и салом, вываленными на газету посредь колоссального стола.

— Типчик, а? — сказал майор. — Надо бы повентилировать его прошлое, чтоб знать, к чему быть готовыми.

Капитан кивнул, поднимая рюмку. Майор, помедлив, мрачно добавил:

— Времена такие, что из-за пустяка не только погоны, а головы полетят.

— Хороший летчик по частям не летает, — сообщил Земских и выставил рюмку настойчивей.

Майор тюкнул в нее бочком своей рюмки, и они накатили еще по пятьдесят.

Типчик Сабитов шагал по совершенно темной улице спокойный и сосредоточенный, как всегда. Он почти не хромал, хотя, в принципе, уже мог позволить себе расслабиться после того, как довел пригожую медсестру до дома. И он совсем не спотыкался: дорога была удивительно приличной для таежного поселка, а растущая луна сияла удивительно яростно. На такую только волкам и выть. Ну или лисам.

Издали донесся малоразборчивый лесной голос: то ли уханье ночной птицы, то ли тявканье лисы. Капитан замедлил шаг, прислушиваясь, но тут же вернулся к прежнему темпу.

Валентина долго не могла уснуть, а встала по будильнику, потому была вялой и задумчивой не по делу. Даже за молоком к калитке она сходила, лишь обнаружив, что Серега уже сел завтракать. Не завтракать, вернее, — стол был пуст, Серега не удосужился ни достать что-нибудь из холодильника, ни нарезать хлеб, ни хотя бы включить самовар, — угрюмо пялиться в пустой экран телевизора.

«Предохранитель-то я так и не вернула», — вспомнила Валентина с неловкостью, но решила не суетиться, чтобы не получилось, что она чувствует себя виноватой. А она чувствовала себя виноватой.

Валентина сама долила и включила самовар, нарезала батон, вынесла его на стол вместе с творогом и вареньем из холодильника и начала наливать молоко, когда Серега мрачно спросил:

— Кто мой отец?

Валентина подняла бутылку, осторожно, без стука, отставила ее, подвинула кружку поближе к сыну, помедлив, подвинулась сама и положила ладонь ему на лохматый загривок. Серега ерзнул, сбрасывая ладонь, и уточнил:

— Он был вообще?

Валентина села рядом с ним и устало сказала:

— Был, конечно. Хороший парень, умный, красивый. Как ты, в общем.

Молодой просто очень. Ну и он не готов оказался к тому, что случилось.

— А что случилось? — угрюмо осведомился Серега.

Валентина грустно улыбнулась. Он не понял, конечно. И не поймет пока.