Конец времен. Огненная царица - Линь Мэй - Страница 8

Я пошел к доктору. Завотделением был молод, вежлив, с модной мелированной стрижкой, на руке – золотой «Ролекс». Все лицо было острое – подвижные острые глазки за стеклами очков, острый нос, острый подбородок, даже щеки казались острыми. Он словно протыкал пространство перед собой.

– Операция, – сказал я.

Я не спрашивал, я утверждал. Пока человек жив, можно попытаться его спасти.

Доктор на миг выдвинул острые зрачки, изучил меня и ответил, что ни о какой операции не может быть и речи.

– Нечего оперировать, – сказал он. – Это просто тело. Хотите посмотреть?

Я глянул в лицо доктору и содрогнулся. Глаза его округлились, в них плескалась смерть.

– Тот факт, что мозг еще подает сигналы, – не более чем казус. Назовите это чудом, чем угодно, но долго это не продлится. Надо смириться с неизбежным.

– Нет, – сказал я. – Надо поддерживать в нем жизнь. Он не может умереть.

– Он умрет, как только мы отключим систему жизнеобеспечения.

– Тогда не надо ее отключать…

– Это очень дорогая аппаратура, – многозначительно сказал доктор. Тут я увидел, что глаза у него не только острые, но и очень внимательные и цепкие.

– Неважно, – сказал я. – Мы все оплатим.

Доктор заколебался, но врачебный долг, видимо, взял верх над стяжательством.

– Должен предупредить, что спасти его невозможно…

Я мотнул головой. Я не желал ничего слушать.

Доктор поглядел на меня пристально, пожал плечами.

– Дело ваше, – сказал он. Потом приблизил лицо, снял очки, уколол меня зрачками и спросил вкрадчиво:

– Одного я не понимаю: какой смысл?

4. Мистер и миссис Фокс

Смысл, конечно, в этом был, но знал его один я, потому и летел сейчас прямым рейсом Москва – Пекин.

Самолет летел ни шатко ни валко, дребезжал и вибрировал на каждой, даже самой ничтожной, воздушной яме, гудел обиженно и все норовил ухнуть вниз, словно примериваясь, как бы поудобнее отдать богу душу, а заодно забрать с собой на тот свет пассажиров и весь экипаж. Только нечеловеческими усилиями пилотов все-таки пробирался он сквозь облака, держась на их железной воле и нежелании грохнуться с высоты девять тысяч метров и разбиться в несъедобную металлическую лепешку.

Воздушное судно было старенькое, по размерам скромное, от силы человек на девяносто, да и тех не набрали, половина сидений была пустая. И немудрено – низкий сезон, а билеты дорогие.

Имя самолету дали красивое – Butterfly, «бабочка», сам же лайнер был обшарпан до невозможности. Еще в аэропорту, поднимаясь по трапу, увидел я полустертое название авиакомпании, Flyfly, выписанное голубыми буквами по серому от времени боку. Первая буква в названии вытерлась совершенно, что придавало всему самолету какую-то несерьезность, как будто его только что собрали в каком-нибудь частном гараже.

Те же потертость, простота и невзыскательность царили и внутри салона. Если и были здесь какие-то надписи, от долгого употребления они почти исчезли, как это бывает с бранными словами на заборе. Лишь кое-где отдельные буквы, отпечатанные тем же фирменным голубоватым кеглем, отсвечивали на стенах, как останки древнеегипетских наставлений воздушным богам.

Капитан перед полетом пассажирам не показался – наверное, к лучшему. Судя по голосу, был он не слишком трезв, или, как выразились стюардессы, «шел на бровях». Про то, как самолеты ходят на автопилоте, слышали многие, но вот ходьба на бровях – это только наше, русское изобретение.

В стюардессы авиакомпания Flyfly брала почему-то исключительно немолодых дам слоновьей наружности, в синих робах и с полным ртом золотых зубов. Наверное, такие просто дешевле стоят, чем молодые и симпатичные. Таких работниц в России называют тетками, ими пугают непослушных детей. Позевывая и толкая пассажиров широкими бедрами, тетки ходили по салону, разнося закуски и крепкие напитки.

От употребления напитков пассажирам делалось нехорошо, они кричали и лезли выяснять отношения. На это время тетки прятались и ждали, когда скандал утихнет сам собой.

Сиденья в самолете были неопределенного цвета, жесткие, потертые, а мое вдобавок оказалось еще и сломанным – назад не опускалось. Расстояние между рядами было совсем небольшим, я не мог даже толком откинуться в кресле, а лететь, между тем, предстояло восемь часов.

Впрочем, все эти раздражающие мелочи были к месту – без них было бы совсем нестерпимо. Они отвлекали меня, не позволяя думать о случившемся. Отчаяние поселилось в моем сердце, но я не давал ему поднять голову: разглядывал обстановку, смотрел на стюардесс, слушал крики быстро пьянеющих пассажиров. Читать я не мог: буквы прыгали перед глазами, в груди то закипало, то становилось холодно…

Дознаватель в ГИБДД, жирный, лысый, с золотой цепью на потной груди, сказал:

– Нехорошо вышло, из-за вашей невнимательности люди пострадали – водитель грузовика нос сломал.

Дознаватель был в штатском и сильно страдал от жары. Он утирался грязным носовым платком и бегал глазами по сторонам. Но меня поразили не его глаза, больше всего меня почему-то поразила его цепь.

«Почему у него золотая цепь?» – думал я, тупо глядя на дознавателя.

Он же, видя, что я молчу, снова утерся с протяжным вздохом.

– Вот из-за таких, как этот ваш… – он посмотрел в протокол, – …господин Тай, у нас и страдает безопасность на транспорте. Понаехали, понимаешь ли, а людям проблемы…

Я ударил, молча и страшно.

Сейчас мне, конечно, было стыдно: я должен был убить его с одного раза, как минимум изувечить. Но я был еще слаб, а ребята знали меня и следили за каждым движением. Повисли на мне, как питбули, и я не дотянулся. А они уже вцепились мертвой хваткой, выволокли из кабинета.

Дознаватель остался жив и здоров, только напуган был до невозможности – некоторых дураков пугает стол, расколотый пополам ударом кулака… Глупые люди, они не знают, что́ на самом деле страшно.

Теперь я летел в самолете и тупо глядел в окно. В нем ничего не было, только обрывок синего неба, облака и кусок крыла с элеронами. Все эти предметы находились отдельно друг от друга и никак не могли пересечься в моей голове.

Если бы можно было заснуть, это было бы счастье: я не спал уже двое суток, просто не мог.

Рядом со мной, прямо у окна, сидела китайская старушка – маленькая, морщинистая, быстроглазая. Одета она была с шиком: брючный костюм в кремовую полоску, зеленый шарфик, на руке – дорогой нефритовый браслет с разинувшей пасть змеей, на ногах – модельные туфли, такие крохотные, что я поневоле задумался, не бинтовали ли ей ноги в детстве…

Но тут же и усомнился: сколько ей тогда лет? Ноги девочкам из знатных фамилий бинтовали до Синьхайской революции 1911 года, ей что, перевалило за сотню? Не похоже, бодро выглядит для такой древности. Да и двигается легко, свободно, с переломанными ступнями так не выйдет. Нет, бинтование тут не при чем, просто у маленькой старушки и должны быть маленькие ноги, вот и все.

Перехватив мой взгляд, старушка заулыбалась приветливо. Ободряюще сжала кулак – рот фронт, дескать, с нами не пропадешь. Я вяло улыбнулся в ответ. Китайцы с нами, иностранцами общаются как с глухонемыми – языком жестов. Почему бы и нет? Иностранцы же не могут знать китайский язык, а китайцы хоть и знают все на свете, но им так просто удобнее.

Принесли обед, и моя соседка оживилась. Обед – дело святое для любого китайца, с обедом не шутят. Старушка стала энергично тыкать пальцем то в один судок, то в другой:

– Чжэ ши шэммэ? [5] – требовательно спрашивала она.

Тетка в робе не знала китайского, зло объяснялась по-английски. Она отплевывалась иностранными словами, с отвращением глядя на старушку.

– Фиш, – говорила она неприязненно. – А это – чикен. А вон то – фиш. А это, говорю, чикен. Андестенд, бабуля?

– Андестенд, бабуля, – кивала китаянка, вопросительно глядела на меня. – Шэммэ исы? [6]