"Фантастика 2025-121". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Верещагина Анна Верещагина - Страница 1217

А песня все летела, летела…

Глава 97

– Если станешь ты хоронить меня… Если спать понесешь на высок костер…

Агата тихо поцеловала сына в сиреневые губы. Изломанное, изуродованное топью тело Якуба принесли потихоньку, втайне от горожан, через черный ход в комнаты, что раньше занимала Эльжбета, но прийти сюда, чтобы проститься с сыном, сумела Агата только наутро.

Всю ночь Черна гуляла, празднуя возвращение Владислава. И Агата носила между праздничными кострами, как днем между погребальными, младенца-князя, и Иларий, серый от усталости, изможденный, с черными кругами под глазами, что словно бы выцвели от пережитой боли, ходил вместе с ними и поднимал с горожанами кубок за счастливое княжение Мирослава Владиславича.

– Не хочу я, чтобы называли вы меня именем ушедшего князя. Мирослав теперь ваш князь, и лучшего князя не найти Черне, – сказал было Иларий кому-то из горожан, но Агата отозвала его в сторону, попросила: – Пусть думают, что воротился душегуб Влад Чернский. Скорее удел поднимем.

– Меня величать не надобно, не желаю чужого имени, – холодно посмотрел на нее манус. И где научился-то так глядеть. Словно во всю жизнь князем был.

– Есть у тебя имя, Иларий. Зовут тебя отныне спасителем Черны, – прошептала Агата, заглядывая ему в глаза.

Глядела – и не узнавала. Словно и вправду вселился кто в синеглазого мануса. И что ждать от этого нового Илария – не могла она и представить.

– Решил спасать, так спасай. Уйдешь сейчас – и приговор подпишешь Чернской земле. Прогнали «кабана», но тотчас найдутся другие. Побудь хоть, пока Мирек на ноги поднимется, в силу войдет…

Иларий протянул руки ко князю – и Агата позволила взять его. Сжалось сердце от жалости и чего-то иного, тревожного, но горячего, когда Иларий коснулся губами лба мальчика, и тот проснулся, но не заплакал, как обыкновенно, а замер, словно околдованный синим взглядом своего нового наставника.

– Иди, – сказал он, войдя поутру в покои к Агате, когда она уж почти валилась с ног от усталости, а Мирек, выспавшись за ночь на руках, никак не желал уняться.

– Куда?

– Иди, княгиня. Знаю, с сыном проститься хочешь, вот и иди. Только, Землицей прошу, не трогай тело. Топь его приломала. Не искушай судьбу. Вдруг вернется?

– Ты же сам сказал, знаешь, как топь остановить, – ответила ему Агата. Обидно было слушать от слуги господские слова.

– Знаю, но для того придется многое нам сделать.

– Прихвостни Владовы вернулись. Наварят нам травы, пока готовишься, – попыталась ужалить мануса княгиня. – Верно, тоже тебя за своего хозяина принимают.

– Иди, госпожа, – остановил ее язвительные речи Иларий. – Иди. Не дело оставлять в Черне тело врага. Узнают – дурное может сделаться.

Она постояла у двери, не решаясь войти. Казалось, разорвется сердце от боли, от тоски, от вины, а оно молчало, словно обледенело. Словно давно, со смерти Элькиной, а может, и еще раньше, поселившаяся в ее душе пустота разъела наконец всю душу, выглодала, и теперь уж не способна Агата больше страдать. Пусто внутри. Холодно.

Вошла. Увидела лежащего на столе сына. Изломанного, завернутого, словно груда тряпья, в голубой книжницкий плащ. Сдавило грудь, так что и не вдохнуть – не выдохнуть.

Сколько хотелось ей сказать. Сколько выспросить. Отчего, едва вернув себе силу, пусть и книжницкую, а не золотничью, бросился Якуб, ее осторожный, разумный Кубусь, воевать, драться за чужой удел? Отчего не пришел раньше – помочь матери и сестре? Почему вышел против, обманул?

Да только не ответит гора кровавых тряпок. Опустело пристанище, источилась душа в землю.

И сама пришла на ум да на губы песня, что пели в поле у погребальных костров.

– Если станешь ты хоронить меня… Если спать понесешь на высок костер… – тихо запела княгиня, осторожно отогнула плащ с лица, перевязанного пропитавшейся кровью белой тканью. Поцеловала сына в губы. Тихо развязала платок. Голова мертвого Якуба мотнулась из стороны в сторону, глухо стукнул затылок о доски стола.

Приготовилась увидеть под платком Агата знакомые белые и сизые шрамы, а увидела… чужое, страшное, перекошенной ненавистью и последним гневом лицо дальнегатчинца Тадеуша.

– Как?! – закричала, забилась, ударила по груде мертвой плоти кулачками. Принялась тереть рукавом и подолом рот, целовавший чужого мертвеца, сломанного топью предателя. Скрутила тошнота. Пришли слезы. И Агата заголосила, завыла, проклиная Тадеуша из Дальней Гати, мужа и самое себя…

На крик прибежали, вытащили под руки от мертвеца, уложили в другом крыле, послали за лекаркой Ханной.

Глава 98

Скоро травяной настой, влитый сквозь зубы в рот полубеспамятной от слез княгини, заставил ее смежить веки. Она задышала медленно и глубоко, словно лежал у нее на груди тяжелый камень, не давая вздохнуть.

Владислав поманил Агнешку за собой, взял из корзинки Мирогнева, прижался губами к сухой, зажатой в кулачок ручке. Вздохнул резко, отстранился.

– И Гнешек как ты, – грустно улыбнулся он. – Сила его чует, расходится. Огнян Закрайский.

– Нет. Того братья убили. А у Гнешека один брат, и тот – князь Чернский. А владыка Черны никогда без вины не казнит.

Владислав прижал сына к груди, притиснул так, что тот запищал, протестуя, замахал ручками, выбиваясь из пеленок. Но когда отец понес его по темным переходам, затих. Словно знал, куда несут.

Мирослав тихо спал в колыбели возле подремывающей няньки, и Владислав с порога сложил щепотью пальцы и скинул сонное заклятье на старушку, отчего та захрапела и завалилась на бок, ткнулась плечом в стену.

Владислав положил Мирогнева к брату. Гнешек махал руками и кряхтел, избавляясь от надоевших тряпок. Ударил спящего по груди сухим кулачком – и у истомленного неделями боли князя порозовели щеки. Он зевнул, как зевают котята, широко, морща коротенький нос, но не проснулся.

– Пора? – спросила Агнешка тихо.

– На Землицын день будет пора. Обряд проведем. Но им едва ли еще проститься получится.

Гнешек, егозя, добрался до брата и навалился на него, прижав рукой, ткнулся в шею спящему князю курносым носом.

– Пора мне. С княгиней я должна сидеть, – сказала Агнешка тихо.

Владислав кивнул, забрал из колыбели сердито закряхтевшего Гнешека. Мирослав захныкал во сне, потянулся туда, откуда только что шло тепло, такое родное, нужное. Владислав поцеловал его в лоб, сбросил с руки заклятье сна.

– Не трать силу попусту, князь, – сказала Агнешка, принимая на руки сына. – Ведь ты едва держишься. Думаешь, я, твоя лекарка на полном гербе, не знаю, когда господину моему плохо?

– Думаешь, мне плохо оттого, что силы мало? А я все думаю, как растратить ее без остатка, чтобы хоть прикоснуться к тебе.

Жар бросился к щекам. И Агнешка вышла прочь, не в силах поднять глаза на князя. На Илария. На того, к кому тянулось в ней все, словно вросли они друг в друга – на том ли поле, где манус тянул через нее свою силу, едва не погубив, на том ли, где манус с оберегом из ее волос сражался один в поле против своры, доверив ей, лекарке, свою жизнь и судьбу удела.

Она выскочила прочь.

Прибежала от Конрада его девчонка и, приседая, кланяясь и вертясь, сказала, что закрайскому великану снова будто бы хуже, надо бы ему с маленьким господином увидеться.

За ней пришел и Конрад, запыхавшийся, встревоженный. И они забрали Мирогнева домой – лечить закрайца.

Агнешка осталась одна с княгинею. Та лежала смирно, словно мертвая, только веки вздрагивали, словно снился княгине страшный сон, да не было сил проснуться. Чтобы не тревожить болезную, Агнешка погасила свечи, распахнула окно. Впустив свежий ночной воздух из пустого сада.

Но в саду кто-то был.

Кто-то темной тенью бродил там, тихо ступая по редкой весенней траве.

Сверкнули во тьме белые искорки. Больше, ярче, клубком, снопом зароились – и вдруг схлынули, истаяли и тотчас вынырнули вновь, побежали по стволу старой яблони. Агнешка замерла, глядя на сияющее дерево, в отсветах которого виднелся отчетливо черный силуэт.