"Фантастика 2025-121". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Верещагина Анна Верещагина - Страница 1127

– Где… похоронили ее?

Агата едва не рассмеялась горьким смехом. Не там могилу ищет мальчишка Войцехов. Всегда был скор Тадек на выводы. Услышит азъ, придумает до ижицы.

– Жива Эльжбета. Вытащила я ее, только, сам пойми, тебя к ней и близко не подпущу. Слаба она еще, тоскует, наследник Черны силы ее тянет. Увидит тебя – боюсь не укараулить. Если не хочешь ее хоронить – уезжай и дай срок родить.

– Ждет?

Видно было по лицу Тадеуша, что сама мысль о том, что у его Эленьки будет дитя от Владислава, мучительна для него. Словно все еще надеялся он, что не понесла Эльжбета и удастся уговорить ее убежать, спрятаться у Войцеха или в любом краю, где найдется хозяин, не боящийся Черного Владислава.

– Весной родит.

Еще ниже опустил Тадеуш русую голову, и Агата с материнской нежностью положила на пшеничные локоны дрожащую ладонь, погладила, утешая, как гладила бы Якуба. Прикрой глаза, и почудятся под пальцами не Тадековы кудри, а волнистые волосы сына. Пришлось остричь сыну волосы совсем коротко, когда колдовали над ним врачеватели всех мастей – пытались убрать шрамы. А потом и вовсе спрятал Якуб голову под белый платок. И сама Агата сейчас не ведала, как выглядит ее сын под тем платком. Разве только Ядзя, может, видела его без этой белой смертной маски. Глаза одни в прорезях белого льна остались от Якуба. И от Эльки прежней скоро при всех бедах одни глаза останутся. Растущий под сердцем сын крал девичью красоту, муж – жуткой своей властью отбирал день за днем у Эльжбеты разум.

Как хотелось ей схватить в охапку дурочку дочь и всеми правдами и неправдами увязаться в Бялое на обряд наречения нового князя. Не тронула сердце княгини весть о кончине супруга. Да только один остался Якубек. Нет рядом ни матушки с батюшкой, ни друзей, ни даже глупой болтушки Ядвиги. Но не вынесет Элька дороги, едва с постели поднимается. И без Ядзи со всем Агате не справиться. А сердце по сыну болело так, словно нерадивая швея иголок в княгинином платье оставила, впились под ребра, ни спать, ни есть не дают.

– Что же мне теперь, к отцу? Сидеть сиднем… – Тадек не нашел слов, стиснул зубы, сжал руки в кулаки от бессильной ярости.

– Отчего сидеть? – с отчаянной смелостью проговорила Агата. – Не знаешь, верно, в дороге был. Сама только узнала. Отдал земле душу Казимеж Бяломястовский. Да, Тадек, вдовая я теперь, а потому у детей моих, кроме меня, никакой защиты не осталось. Не могу Эленьку оставить, сам понимаешь. И надежды у меня нет ни на кого. Ты Кубусю всегда был другом. Один он там против стервятников. Все соберутся поглазеть, примет ли его удел. Вот и ты поезжай. Скажи, что я молюсь за него Землице каждый день. А главное, с князьями переговори. Скоро у Черны будет наследник…

Агата приподняла брови, надеялась, что сам догадается дальнегатчинец, к чему она клонит. Но глядела в сторону. Чтоб даже если прочтет ее мысли окаянный зять – не дознался он, с кем теща уговаривалась. Тадеуш улыбнулся.

– Сходятся мыслями великие головы, – проговорил он. – Отец и Милош готовы дружины дать, если Якуб поведет. У него право есть – коли объявит, что нарушил Владислав свадебный обряд и жену взял под колдовством. Никто не осудит. Только уж очень осторожен стал Якуб, согласится ли.

– Тогда передай ему, что благословляю его Землицей и всеми ее детьми, если решится…

– …против Черны и ее князя пойти? Жила тонка. Иначе не прятались бы в лесу, – проговорил себе под нос Конрад, но рука невольно сама тянулась к затянутой в кожу книжке на боку.

– Боишься, так возьми с собой по башням дружинников, – бросил Игор, укладывая в суму склянки и мешочки сухих трав. Владислав никогда не полагался на одну силу и не пускался в путь без сумки травника.

– Что я, мальчишка, всякого лесного отребья бояться, к господину за помощью бегать – «батька, дай молодчиков», – проблеял Конрад тоненьким дрожащим голосом. Игор рассмеялся.

– Что дурного в том, что с тобой пара палочников соберется. И в дороге есть с кем словом переброситься от скуки, и лишние посохи против лесных людей пригодятся, случись что. Имя хозяина Черны тебя лучше палок защищает, это верно, да только… вдруг не признают в тебе разбойники правую руку Чернского князя?

Конрад собрал пальцы молитвенной щепотью, сердито зыркнул на Игора.

– Землица-заступница, охрани смиренного твоего внука в пути и в деянии, – забормотал он, отвернувшись от ухмыляющегося великана, семикратно поцеловал щепоть.

– Что случилось, Игор?

В нише у двери – не вглядываешься, так от тени не отличить – стоял Владислав Чернский. На губах – улыбка легкая, едва уловимая, как змейка-стрелка, но в любой момент искривятся губы, изовьется улыбка Кровавого Влада не стрелкой – тайпаном, серой мулгой. И тот, кому улыбнется князь, взмолится Земле, чтобы смерть его была скорой.

Игор лишь коротко взглянул на хозяина из-под завеси белых волос, но не ответил.

– Да ничего. Все миром у нас, Владислав, все миром. Игор котомку собирает, я вот, как ты велел, по башенкам скоро поеду. Один. – Коньо кинул грустный взгляд в угол, где висели под потолком, сверкая, несколько магических светильников, тоскливо шмыгнул носом. – Даже пообедать не успею, чтоб дотемна хоть половину объехать. С пустой сиротской сумой да по чужим дворам.

– Ой, Конрад-сирота, кусок мимо рта, белый свет мимо пуза, – расхохотался Владислав, похлопал толстяка по широкой спине. – Так и скажи, в Черну хочешь со мной вместо Игора. Уж больно хороши там стряпухи на княжеской кухне.

Конрад глубоко и горестно вздохнул:

– В прошлый раз даже гуся не отведал. Блинов едва дюжину, а уж пирога и вовсе не дождался. Только в печь поставили, а уж ты нас со двора и по лесам. И все из-за девки…

– Ведь так, Игор, – проговорил Владислав, словно и не слушал толстого книжника.

Обжег пронзительным взглядом закрайца. Махнул рукой Конраду: выйди, мол, потом поговорим о чаяниях твоего брюха. Коньо торопливо похватал с лавки свой скарб и затопал тяжелыми сапогами по крутой лестнице наверх.

– Из-за девки все?

Один огонек отделился от стайки под потолком, двинулся над головами князя и закрайца, завис светляком возле Игорова виска, чтобы господину не вглядываться. Игор понял, что не скрыться от проницательного взгляда – не хозяйского, дружеского. Убрал волосы с лица, выдержал взгляд Владислава – лишь прищурил свои зеленые, цвета апрельской листвы глаза, прикрыл черные ресницы. Кивнул.

– Я еще в Бялом приметил, как ты на нее глядел. Хорошая девка, болтает много разве, зато из тебя лишнего слова не вытянешь… – Владислав говорил тихо, не торопился и все глядел, словно снимал тонким ножом слой за слоем невозмутимое спокойствие с чела закрайца, как рачительная хозяйка снимает шкурку с овощей – убрать сор да лишнего не срезать.

– А еще я приметил ее ленту и то, как она глаза опускает, когда Якуб Бяломястовский мимо идет. Ведь и ты все это видел, Игор.

Великан кивнул, продолжил неспешно собирать в котомку мешочки с травами.

– Он отослал ее, – наконец глухо проговорил закраец. – Ты ведь знаешь, Владек, как они в других княжествах о нас говорят. О Черне, о тебе, обо мне… Думают, душегубы мы. Он ведь ее сюда отправил, почитай, на смерть. Она не видела от меня зла, я здоров…

– И по рождению ты…

– Не трогай, князь, моего рождения, – оборвал Игор. – Былое былому. Ошибся я снова. Решил, что раз отослал ее полюбовник из дома, а я предложу – не слугой, а хозяйкой в мой дом войти, пойдет. Только кто их, баб, разберет. С виду серая курочка, бери и на двор неси. А она за сердце к нему привязана.

В словах Игора сквозило такое изумление, что Владислав невольно усмехнулся.

– Не ошибся ты, Игор. Пустая и глупая жена тебе счастья бы не сделала, вот и выбрал ты ту, что умеет быть верной. А что верна не тебе – так в том не твоя ошибка, а чужое благословение. Наказала Якуба Земля за грехи отцовские, отплатила ему за страдание хоть и простой монеткой, а чистой чеканки. Ни тебе, ни мне такой в руки не взять, потому как в крови у нас с тобой руки, Игор. Если хочешь – кликну сейчас свою змею-тещеньку, скажу слово одно – и завтра же будет Ядвига твоей женой. А не захочешь жену порченую – девкой твоей станет. Дам тебе дом, надел… Если ты того захочешь. Мне никто противиться не станет – даром ли из покоев женушкиных виден край Страстной стены…