Я - Товарищ Сталин (СИ) - Цуцаев Андрей - Страница 4

Раздался легкий стук в дверь, и вошла Надежда Аллилуева. В руках она держала маленький рисунок — цветные каракули, явно дело рук трехлетнего Василия.

— Иосиф, — сказала она, улыбаясь. — Василий просил передать тебе это. Он нарисовал дом и солнце. Говорит, это для тебя.

Сергей взял листок. Неровные линии, яркие пятна красного и желтого. Он улыбнулся, представив, как трехлетний малыш старательно выводил эти линии, думая об отце. Это было так далеко от его жизни в 2025 году, где единственным, кто ждал его дома, был Барон, его рыжий кот.

— Это замечательно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал тепло. — Передай ему, что я повешу это на стену.

Надежда рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха. Сергей понял, что должен быть для нее не просто Сталиным, а мужем, который поддерживает, слушает, заботится. Он знал о ее трагической судьбе в 1932 году, и эта мысль не давала ему покоя. Он хотел изменить эту судьбу, сделать ее счастливой.

— Сядь, Надя, — сказал он. — Расскажи, как ты. Как Василий?

Она села, ее лицо смягчилось.

— Василий… он такой живой, — начала она, ее голос был полон тепла. — Сегодня утром он бегал по комнате, требовал, чтобы я рассказала ему про поезда. Хочет, чтобы ты взял его на вокзал, посмотреть на паровозы. А я… устала, Иосиф. Но партия, работа, дети — это держит меня.

Сергей кивнул, чувствуя тепло в груди. Трехлетний ребенок, полный любопытства. Он вспомнил, как сам в детстве мечтал о поездах, как смотрел на них с платформы в Новосибирске. И Надежда — женщина, которая несла на себе груз семьи и партийной работы. Он должен был поддержать ее.

— Я возьму его на вокзал, — сказал он. — На следующей неделе. И ты, Надя, если устала, говори. Мы найдем время, чтобы ты отдохнула.

Надежда посмотрела на него с удивлением, но улыбнулась.

— Ты сегодня какой-то другой, — сказала она.

— Много дел, Надя, — сказал он. — Мне надо подготовится к Политбюро.

После ухода Надежды Сергей вернулся к бумагам. Заседание Политбюро было через несколько часов, и он должен был быть готов. Он перечитал доклад Троцкого о Красной армии. Строчки о нехватке ресурсов, необходимости реформ и проблемах с дисциплиной были как вызов, который он должен был принять. Троцкий, с его военным авторитетом, после гражданской войны, был фигурой, которую нельзя было недооценивать. Сергей знал, что должен найти подход к нему — или хотя бы понять его планы.

Он взял предложения Бухарина по крестьянскому вопросу. Николай Бухарин, редактор «Правды» и любимец партийной интеллигенции, предлагал поддерживать крестьян, развивать кооперативы, избегать резких мер. Сергей видел в этом потенциал: крестьяне были основой страны, и их поддержка могла укрепить партию. Но он знал и о трудностях: послевоенная разруха, голод, нехватка техники. Зиновьев и Каменев, судя по их запискам, настаивали на укреплении партийного контроля и усилении Коминтерна. Сергей понимал, что их интересы пока совпадают, но их властные амбиции могут стать для него проблемой.

Его юридический ум работал на полную: анализировал, искал слабые места, выстраивал стратегию. Он начал делать заметки. Первое: заручиться поддержкой Молотова, Кагановича и Орджоникидзе. Они были лояльны, но их доверие нужно было укрепить. Второе: изучить предложения Бухарина, найти точки соприкосновения. Третье: быть готовым к вопросам Зиновьева и Каменева, которые наверняка будут проверять его. Четвертое: понять, как использовать доклад Троцкого, чтобы показать свою компетентность, не вступая в конфликт.

Он начал писать план для Политбюро. Нужно было показать, что он понимает проблемы страны, но не раскрывать своих знаний о будущем. Он должен был говорить уверенно, как Сталин, но думать, как юрист из 2025 года.

Глава 3

Сергей стоял перед зеркалом в кремлевском кабинете, поправляя ворот грубой шерстяной гимнастерки. Он провел рукой по щеке, ощутив жесткую щетину. Тело Сталина — с его мозолистыми ладонями, широкими плечами и легкой хромотой — все еще казалось чужим. Сергей Иванов, юрист из 2025 года, привыкший к залам суда, контрактам и переговорам с клиентами, чувствовал себя так, словно его бросили на арену с гладиаторами.

Воспоминания о 2025 годе нахлынули внезапно, как холодный ветер. Сергей закрыл глаза, и перед ним возник его кабинет на Таганке: стеклянный стол, заваленный договорами, ноутбук с открытым делом о корпоративном споре, чашка недопитого эспрессо. Барон, его рыжий кот, мурлыкал, сидя на подоконнике, лениво следя за голубями. Тетя Маша, соседка, стучала в дверь, принося тарелку пирожков с капустой «Сережа, ты опять не поел нормально!» Лена, коллега, сидела напротив, листая документы и ворча: «Если не сдадим иск до пятницы, Игорь Петрович нас съест». Это была его жизнь — простая, предсказуемая, но его. Кто теперь кормит Барона? Тетя Маша, наверное, заметит, что он не появляется, но надолго ли ее хватит? Раздался стук в дверь, вырвав его из воспоминаний. Сергей глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.

— Войдите, — сказал он.

В кабинет вошел Вячеслав Молото. За ним следовал Лазарь Каганович.

— Иосиф Виссарионович, — начал Молотов, кладя на стол стопку бумаг. — Материалы для Политбюро готовы. Троцкий прислал уточнения к своему докладу о Красной армии. Зиновьев и Каменев уже в большом зале, обсуждают повестку с Бухариным. Они хотят начать с крестьянского вопроса, потом перейти к армии.

Сергей вошел в большой зал Кремля, где проходило заседание Политбюро. Тяжелые дубовые двери скрипнули, пропуская его в просторную комнату с высоким потолком, украшенным потрескавшейся лепниной. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, был окружен массивными стульями. На стенах висели портреты Ленина и карты Советской страны, с красными линиями, обозначающими границы. Зиновьев, Каменев и Бухарин уже были здесь, сидели рядом, о чем-то тихо переговариваясь. Григорий Зиновьев, с его пышной шевелюрой и ораторской осанкой, выглядел как человек, готовый сейчас выступить перед толпой. Лев Каменев, в строгом костюме, с интеллигентной манерой, казался спокойным, но его глаза внимательно следили за всеми. Николай Бухарин, был худощавый, с растрепанными волосами и бегающими глазами, листал свои заметки, словно студент перед экзаменом. Молотов и Каганович заняли места ближе к Сергею, а Орджоникидзе вошел следом, неся свои бумаги, его громкий голос эхом отдавался в зале.

Сергей сел во главе стола, чувствуя, как сердце колотится. Он был юристом, привыкшим к залам суда, где каждое слово могло решить исход дела. Здесь ставки были выше — судьба страны. Он должен был выиграть этот «процесс».

— Товарищи, — начал он. — Начнем. Первый вопрос — крестьянский. Николай Иванович, ваше слово.

Бухарин встал, его голос был почти вдохновенным, как у проповедника.

— Товарищи, крестьянский вопрос — основа нашей революции, — начал он, размахивая руками. — Без деревни мы не удержим власть. Я предлагаю развивать кооперативы, дать крестьянам кредиты, семена, технику. Нельзя давить на них, как при продразверстке. Мы должны показать, что партия — их защитник.

Сергей слушал, делая пометки чернильным пером. Бухарин был прав: крестьяне были основой страны, и их поддержка была необходима. Но он знал из книг, что кооперативы — лишь часть решения. Без индустриализации, без заводов, страна останется слабой. Он должен был поддержать Бухарина, но направить его идеи в нужное русло.

Зиновьев поднял руку.

— Николай Иванович прав, но мы не должны забывать о партии, — сказал он. — Без партийного контроля над деревней мы потеряем там дисциплину. Нужно укреплять парторганизации на местах, посылать туда наших людей.

Каменев кивнул, добавив своим спокойным, интеллигентным тоном:

— Согласен с Григорием Евсеевичем. Но контроль должен быть разумным. Крестьяне устали от реквизиций, от голода. Нам нужно показать, что партия работает для них.

Сергей кивнул, стараясь скрыть внутреннее напряжение. Зиновьев и Каменев были сильны, их речи звучали убедительно, как хорошо подготовленные аргументы в суде. Но он видел в их словах возможность: они делали ставку на партию, а он, как генсек, контролировал аппарат. Это был его козырь.