"Фантастика 2025-116". Компиляция. Книги 1-27 (СИ) - Гладышев Сергей А. - Страница 200

Сунув в ножны окровавленный меч, Сигвульф обхватил руками серую шершавую поверхность идола. Тот был не так уж и высок — меньше двух человеческих ростов. И шириной всего в локоть. Главное — вывернуть его из гнезда, выдолбленного в скале. Германец налёг грудью на камень — идол даже не пошатнулся. Потянул его вверх — но тот словно сросся со скалой. Всей огромной силы германца не хватило, чтобы хоть ненамного сдвинуть каменный столб. Ему вдруг показалось, что не столб пытается повалить, а ясень Иггдрасиль, что соединяет все три мира. Вспомнилось услышанное от Миланы сказание о великане Святогоре, что вздумал тягаться с Велесом — и не смог поднять маленькую сумку старейшего из богов. Ибо в той сумке была тяга всей Земли, что отделяет средний мир от нижнего. А такой силы, чтобы повалить Мировой Дуб — тот же Иггдрасиль — и перевернуть Землю, боги не решились дать и самому Перуну. Куда уж ему, бродяге-воину, недавнему простому легионеру...

Сигвульф поднял взгляд. На него смотрели сквозь сомкнутые веки вырезанные в камне мёртвые головы, словно падавшие сверху. А над ними — ещё одно каменное лицо, безжалостно-спокойное, с большими глазами и тонкими губами. Одно из трёх. В нём не было ни ненависти, ни гнева на дерзкого муравья — лишь холодное презрение Всемогущего к незнающим его силы. Под этим взглядом хотелось броситься на землю лицом вниз и с покорным ужасом в сердце ждать своей участи.

Он с трудом отвёл взгляд. Рядом с ним израненный тур копытами и рогами отбивался от наседавших на него бастарнов. Седой волк рвал горло воину-друиду, а у самого на белой шерсти алели несколько ран; Шишок, широко размахивая поленом, не подпускал никого к идолу. Все они рисковали жизнью ради него, Сигвульфа, а он не мог сдвинуть с места каменное пугало. Да неужели и впрямь три мира держатся на этом трёхликом уроде, способном лишь разрушать, губить, портить не им созданное? Сигвульф уже глядел во все его три рожи в Чёртовом лесу. Тогда ночь была пострашнее этой, и биться пришлось не с людьми, а с Семью упырями.

Отбросив полено, Шишок пришёл на помощь готу. Но и вдвоём они смогли лишь чуть пошатнуть истукана. Эх, встать бы лешему в полный лешачий рост! Да ведь рядом ни одного дерева. Бесомир, глядя на их усилия, только потешался. Вот уж впрямь: сила есть, ума не надо! Он даже чар в ход не пускал: пусть Трёхликий сам покарает двух горе-могутов. Вот каменные глаза уже вспыхнули огнём, вот начал оживать змей, опоясывавший идола внизу. Сейчас пожалеете, что на свет родились, воины Солнца, и бога своего, и царя проклянёте!

И тут крылатый пёс с неба коротко взлаял. Из его лапы что-то упало на вершину горы рядом с идолом. То был самый обычный жёлудь. Он тут же ушёл в землю, а в следующие несколько мгновений из него вырос молодой дуб выше самого идола. Шишок от радости свистнул на весь город, потом распрямился и поднялся серой волосатой громадой вровень с дубом. А ведь до сих пор ему удавалось вырасти лишь чуть выше середины дерева! Широкими лохматыми лапами лешак ухватил истукана за горло, не без усилия вырвал его из земли, размахнулся, будто дубиной, и с силой ударил о каменный вал. Идол разлетелся на три части.

Леший одним махом сгрёб обломки и швырнул за вал. А сам захохотал, засвистел, заревел, словно буря в лесу. И разнёсся его голос над Медоборами так, словно не обычный лесовик кричал, а один из могучих богов. Откликнулись ему из чащи лешие, захлопали по воде перепончатыми лапами водяные, засмеялись русалки. С неба победно залаял Симаргл. А банши, пекельные псы, фаханы бросились бежать из святых гор и самой приднестровской земли, сразу поняв: нет больше места здесь ни им, ни друидам, если простой леший одолел их страшного хозяина.

А друидов и их стражу этот голос поразил лучше всяких заклятий, враз лишив сил и отваги. Не выдержало сердце старого Бритомара, и седой чародей скатился мёртвым к подножию вала. Забыв обо всём, кроме собственного спасения, Бесомир с Нерадой перебрались через вал, скатились с горы и побежали, не разбирая дороги. Тех, кто не успел последовать за ними, на месте изрубили пешцы или растерзали волколаки.

Шишок с довольным видом стоял под деревом, широко отведя лохматую руку: мол, входите, гости дорогие! А Сигвульф в душе досадовал, что такой подвиг боги доверили не ему, а глуповатому лесному троллю, и потому, несмотря на усталость, в одиночку повалил хворостяное чучело, разрубил верёвки и извлёк из него троих едва живых от тесноты и страха словен. Их потомки рассказывали о росском храбре по имени Победный Волк[100], который боролся с самим Чернобогом, взявшись за пояса, и вызволил людей, проглоченных волохом-великаном.

В небе над Соколиной горой стоял шум: клёкот, рёв, карканье. Падали с неба перья: золотые орлиные и чёрные вороньи. Сияющий золотом диво-зверь клювом и когтями отбивался от трёх воронов, готовых сжечь его огнём своих глаз. Только не мог этот огонь одолеть доброго света, окружавшего солнечного зверя — одного из тех, что запряжены в небесную колесницу Даждьбога. А силы богинь были уже вымотаны борьбой с упорными росами, на которых и тройной смерти оказалось мало. Наконец три богини не выдержали и под свист и смех людей обратились в бегство, преследуемые грифоном. Две огненные ограды, оставленные без присмотра, быстро распались и погасли.

Всё это время Морвран в своей пещере терпеливо ждал. Поджечь чучела можно было только после сложного ритуала. Но вот в Звенигороде его уже окончили, а волна тёмной силы из Богита всё не приходила. И тут над горами загремел хохот лешего. Царь друидов послал мысленный вопрос Бесомиру, но натолкнулся в его мозгу на хаос, вызванный страхом. Лишь подслушав мысленный разговор Миланы с Вышатой, Морвран понял, что произошло на Богите. Бежать? Ну нет, у Звенигорода ещё найдутся защитники, и такие, перед которыми дрогнут эти наследники сколотое.

Росы на площади и на городище с трудом стряхивали с себя оцепенение. Вот что значит — выстоять! Не рубиться, не стрелять — просто стоять и не дрогнуть, не бежать, не сдаться, когда на тебя надвигается само пекло. Для воина, особенного молодого, это хуже любого боя. Но выстояли все: и многотерпеливые венеды, и степняки, не считающие бегство позором. Тени нурских воинов довольно усмехались: нет, не измельчал народ!

Росы уже были готовы снова броситься на приступ и покончить с засевшими в священном городе врагами. Но тут в ночном воздухе над головами стоявших на валах бастарнов и языгов появилось что-то вроде тумана, переливавшегося в лунном свете. Потом из тумана стали проступать полупрозрачные фигуры. Воины в кафтанах и башлыках, длинноволосые и бородатые, конные и пешие, с торитами и акинаками у пояса. «Сколоты! Траспии!» — радостно закричали дреговичи и северяне. Но призрачные воины грозно нацелили на своих потомков и их союзников стрелы, дротики, копья.

То были духи траспиев, павших в бою с Балором. Души испепелённых его взглядом давно уже были в Ирии. Но те, кого этот взгляд лишил силы и мужества, по смерти стали рабами друидов и охранниками захваченного теми Звенигорода. Они не раз отражали нападения сарматов, словен, германцев, но использовать неупокоенных траспиев против их сородичей друиды рискнули лишь теперь.

Призраки нуров, завидев над городом тени своих давних противников, нацелились в них из луков. Ещё миг — и закипит бой мёртвых между собой и с живыми. Бой, в котором живые будут опозорены, решатся ли они поднять оружие на собственных предков или отступят перед ними.

Траспии и не узнали бы в лесовиках своих потомков, если бы не знамя с золотым львом. А на ненавистных сарматов и вовсе не задумались бы обрушить своё оружие, от которого не спасали никакие доспехи. Но среди этих сарматов был златоволосый царь, а в руке его — величайшая святыня Скифии, и золотой луч уже бил из неё, рассеивая ночную тьму. Никто не смел первым пустить в него призрачную стрелу. Ардагаст помнил, как некогда траспии предали великий союз сколотое, и готов уже был направить на них солнечное пламя. Но тут его руки коснулась Мирослава: