"Фантастика 2025-116". Компиляция. Книги 1-27 (СИ) - Гладышев Сергей А. - Страница 186

   — Нерон? Так он жив? — удивился Ардагаст.

   — Жив его дух. И есть могущественные маги, способные вселить его в новое тело, — сказал друид.

Вышата с Хилиархом переглянулись. От Братства Солнца они знали о духе Нерона и его приверженцах, но не ожидали встретить их здесь, в глубине Скифии.

   — В Империи вас, друидов, преследуют. Ваши святилища разграблены, обряды запрещены, — заметил Хилиарх.

   — Тех, кто вернёт Нерона, преследовать не посмеют. Наши храмы будут стоять в Риме, знатнейшие сенаторы будут просить посвящения в наши обряды. Чем мы хуже бритоголовых жрецов Изиды или евнухов Кибелы? Ваши философы любят хвалить мудрость варваров, даже если знают её только понаслышке.

Царь бастарнов заговорщически улыбнулся Ардагасту:

   — Представь себе: Клавдий Цернориг, император; Клавдий Ардагаст, наместник Сарматии... или Росии. Клавдий — это родовое имя Нерона. Может быть, так будут звать наших внуков или хотя бы правнуков.

   — Да, Ардагаст, ты достоин большего, чем править какими-то лесовиками. Ты мог бы стать лучшим полководцем Рима! — горячо и совершенно искренне воскликнул Гвидо.

Ардагасту хотелось взять плеть и отстегать этих будущих хозяев Рима по их бесстыдным, самодовольным лицам. Но он сдержался и только спросил:

   — Вы это же говорите и своему народу?

   — Такие слова — не для дурачья. Всех этих глупых венедов и пьяных даков. Даже не для всех знатных, — снисходительно пояснил Цернориг. — А для таких умных, как мы с тобой.

Тёмные глаза Вишвамитры вдруг полыхнули гневом.

   — Вам, умным, не терпится в большие города? Я прожил там всю жизнь, был знатен и богат, а потом проиграл все в кости и стал рабом-стражем обители Шивы. Там премудрые брахманы творили обряды ещё мерзостнее ваших, пока не сделали царём негодяя, который чуть не сжёг весь мир. Но сразил его Ардагаст, а я в том бою нёс Знамя Солнца. Господь Кришна, Солнце, знает, куда посылать своих воинов!

   — Видел я ваших благородных галлов. Никто так не пресмыкается перед Римом и не боится своего народа, как они, — едко сказал Хилиарх. — И я не хотел бы, клянусь Зевсом, чтобы венеды или бастарны стали такими же римскими обезьянами.

   — Знатные галлы — трусы. Только трое из них посмели поддержать Цивилиса, конунга батавов[92], когда он три года назад призвал Галлию к восстанию, — презрительно произнёс Сигвульф.

   — А вы ещё хуже их, если сами ищете рабства. Видно, вы в прежнем рождении были рабами, — добавил индиец.

Морвран скривился, словно перед ним были расшалившиеся дети:

   — Вышата, ты, кажется, здесь самый мудрый...

   — Да, и набирался я мудрости в Империи, а нашёл её в Братстве Солнца, среди тех, кто хочет разрушить это царство Чернобога на земле.

   — Поняли, римляне с Днестра? Мои друзья все сказали. А не хотите войны — уходите в Буковину. И отпустите всех рабов из Калуша, — решительно произнёс Ардагаст.

Цернориг раздосадованно вздохнул:

   — Вас, венедов, никто не поймёт. Что вам до чужих рабов, если вы сами — рабы сарматов? И что вы видели от этих степняков, кроме набегов и поборов? Мы, кельты, давно могли бы вас защитить от них. А уж римляне...

   — А если мы сами — степняки? — прищурился Ардагаст. — В нас кровь степная, вольная. Да, мы любим степь... — Росич указал рукой на восток. — Видите? Я прошёл её отсюда до Бактрии и обратно, а тянется она ещё дальше — до страны шелка. Попробуйте пройдите её походом! Не пройдёте, и легион не пройдёт — одни кости в ковылях останутся. Вот и нечего нас спасать от нас самих, от наших предков. А с сарматами мы и сами разберёмся: свои, кровные. Я и сам сармат из рода Сауата.

   — В нашем царстве всем есть место: и словенам-венедам, и сарматам-языгам, и для вас оно будет... — каким-то отчаянным голосом заговорил вдруг Гвидо.

   — Венедам — в соляной калюже, а росам — при них надсмотрщиками?

Цернориг с сожалением взглянул на расколотое дерево:

   — Какое царство мы могли бы создать! Могучее, как этот дуб... если бы он мог срастись. Друид! Волхв! Кто из вас сотворит такое чудо?

   — Никакие чары не прибавят глупцу ума, — зло буркнул Морвран.

   — Если сам Перун рассёк дуб — значит, под ним чёрт прятался, — сказал Вышата.

Великое царство всё равно создаст... один из нас! — резко бросил царь бастарнов и, развернув колесницу, погнал коней на запад.

Следом поскакал царевич, бросив прощальный взгляд на золотоволосого, как он сам, царя. Он, Гвидо, добудет себе славу. Только не в походе с Солнце-Царём, а в бою с ним. Но кто может победить Солнце? Боги мрака, которых вызывает Морвран и его воронье в чёрных плащах?

В круглой, похожей на глубокое блюдо долине, заросшей вербами, камышами и осокой, таились истоки Збруча. И там же за завесой тумана скрывалась окружённая бастарнами рать словен и дреговичей. Или их изрубленные, втоптанные в болото трупы? Этого не могло открыть даже духовное зрение Вышаты и двух волхвинь, наткнувшееся на колдовской туман, напущенный друидами. А между долиной и ратью Ардагаста уже стояло в боевом порядке войско Царя-Оленя.

Посредине выстроились германским клином-свиньёй коренные бастарны. Высокие, крепкие, в кольчугах и рогатых шлемах, с копьями, мечами и длинными щитами. Панцирей — ни у кого. Надевать их гордые кельты считали трусостью. Только лёгкая кольчуга (говорят, кельты её и придумали) и шлем не позорят мужа. Почётно же прикрываться лишь собственным мужеством и воинским умением. Слева и справа от бастарнов — словене и даки с копьями, щитами и топорами. Эти доспехов не носили не из гордости, а от бедности, не имели и отчаянной храбрости кельтов, зато отличались терпеливой стойкостью. Оба крыла пеших прикрывали всадники — те же самые даки, вооружённые кривыми мечами.

Погодите, а где же знаменитые кельтские колесницы? Всего полдюжины, и пристроились где-то на левом крыле. Правда, среди них и сверкающая серебром царская колесница, и сам Цернориг на ней сияет оленьерогим шлемом с орлом. А языги куда делись? Их же на Днестре целое племя, не ушедшее с остальными за Карпаты. Чтобы Цернориг пошёл на сарматов без сарматов? Не там ли, в туманной котловине, прячутся и колесницы, и языги? Значит, нельзя бросать в бой всю конницу. Царская дружина останется позади. Заодно и дружина Андака с Саузард — на их стойкость лучше не надеяться.

На знамёнах бастарнов были вышиты кабаны. И такие же кабаны — могучие, с яростно торчащей щетиной красовались, отлитые из бронзы, на древках знамён, шлемах, щитах, кабаньими головами кончались боевые трубы. «Свиное стадо на нас выбежало!» — смеялись росы. Всем были памятны «кабаны» — людоедская дружина Гимбута голядского с белыми головами вепрей на чёрных кафтанах. Ох и тянет иных воителей сделаться скотами, да непременно сильными! Чтобы топтать всё и всех и не думать зачем...

Заревели кабаньеголовые трубы — словно вепри вдруг обрели бычьи голоса. На ярко-красной колеснице, запряжённой парой рыжих коней, вылетел вперёд высокий воин с огненно-рыжими волосами и пышными вислыми усами. Его великолепное мускулистое тело не прикрывало ничего — только красный плащ свободно реял за плечами да золотая гривна блестела на шее. Кроме него и возницы, в колеснице были ещё два оруженосца. Вот он взбежал на ярмо колесницы, бросил и поймал копьё на скаку.

Росы — венеды и сарматы — этим живым пламенем, однако, не восхищались, а возмущённо плевались: это ж не Купальская ночь и не баня, чтобы мужику заголяться, а ратное поле! Остановив колесницу на полпути между двумя ратями, огненный кельт зычно возгласил:

   — Я Эбур Круайх, Кровавый Вепрь, сильнейший боец среди бастарнов. Я вызываю на бой вашего царя, если он сильнейший среди росов, если же нет, то пусть выйдет самый сильный из вас!

Словене, ещё недавно знавшие этого воителя в своём селе над Збручем совсем под другими именем, подбадривали его криками. Ох и задаст сейчас сородич ордынцу!