Господин следователь 9 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 18

И впрямь — нужно сделать паузу, поговорить о чем-то другом.

Василий вышел, чтобы распорядиться о чае, вернувшись, спросил:

— Ты когда к нам в гости зайдешь? Верочка очень просит, чтобы привел. Вроде, оклемался, работать можешь, значит и в гости зайти сумеешь. Уж, высвободи какой-нибудь вечерок, не все время книги писать. Знаешь ведь, что Вера самолично тебе хочет спасибо сказать.

— Василий, так потому и зайти боюсь, что Вера меня благодарить начнет, а то — не дай бог, поцеловать решит. А ты человек ревнивый. Возревнуешь, да и прибьешь меня сразу. С кем потом преступления станешь раскрывать?

— Ох, Ваня, не мели языком, — вздохнул Абрютин. — Если Верочка тебя поцелует — ничего страшного. Пойми, ей-то все наши ордена да звания побоку. Ты ее мужа от смерти спас, это важнее. Все-таки, мы с ней уже двенадцать лет вместе, попривыкли друг к другу.

Кокетничает Василий Не попривыкли, а любят они друг друга. Любят — и слава богу. Женаты, счастливы. Я им даже завидую.

— Приду, — пообещал я. — Ты только скажи — когда? Если ты мне четкое время назначишь — в смысле, дату, точно приду.

— Так завтра и приходи, — обрадовался Василий. — Я Вере скажу, она пирогов напечет. И Анечку свою приводи, чтобы одна не скучала.

— Нет, пусть лучше уроки делает, — твердо ответил я. — Ей Елена Георгиевна трудные задания по французскому задает — пусть мучается. А уж пирожок-другой Вера для Аньки мне и так даст, чтобы не ворчала.

— Строгая у тебя Елена Георгиевна, — хмыкнул Абрютин. — Между нами говоря, начальство гимназии твоей невестой довольно. И ученицы тоже. Виктория говорит — гимназистки бегают, спрашивают — мол, а нельзя ли Елене Георгиевне замуж выйти, но, чтобы остаться? И коллеги переживают, что ее муж из города увезет.

Ишь, все-то гимназистки знают. Впрочем, тайны здесь нет. Но я бы и сам остался в Череповце, но не светит.

Илья-таки принес чай и все прочее, вроде сушек и конфет.

— Василий, что вчера наши народные избранники решили? Договорились налоги снизить? — поинтересовался я, отхлебнув чай.

Крепкий, как я люблю. Молодец Илья, скоро его можно на коллежского регистратора экзаменовать.

Но про налогообложение послушать интересно. Я сам уже запутался во всех налогах. Скажем — кому я за землю плачу, на которой стоит мой дом? Городу, земству или государству? Похоже, что всем сразу.

Абрютин, раскусывая сушку, ответил:

— Милютин уже не знает, как с Румянцевым биться. Показывает ему расклады, решение губернского земства о том, что налоги нужно накладывать на весь город, а не на каждое домохозяйство, что по сравнению с другими уездами у нас самые повышенные налоги, а нашим земцам хоть кол на голове теши. Дескать — в Новгороде о наших делах ничего не знают, поэтому Череповецкое земство не обязано требования губернского земства исполнять. И что, что двойное обложение получается? Череповец — город богатый, а земству школы нужны новые, больницы.

— А что по межеванию?

— А то же самое. Земцы говорят — раз территория значится как уезд, а не город, пусть купцы земству платят, ничего не знаем. И своего согласия на новое межевание не дадим.

— Знаешь, такое впечатление, что Румянцев уезд своим удельным княжеством считает, — заметил я. — Губернатор ему не указ, губернское земство — тоже не указ.

— Это еще ладно, это решаемо, — поморщился исправник. — Наши земцы теперь еще и в политику лезут. Решают, как царством-государством управлять.

— Уже и туда? — сделал я удивленный вид, хотя помнил, что с самого момента создания местного самоуправления, земские лидеры начали выступать за свободу слова и печати, а еще за созыв Учредительного собрания. С одной стороны, оно и неплохо, но свобода слова в нашей стране всегда означала вседозволенность, а еще возможность лить грязь на всех, до кого дотянешься.

— И туда, — кивнул Абрютин. — Вещает, что нынешнее правительство не пожелало исполнить завещание в Бозе почившего императора Александра Николаевича, а единственное спасение России от будущего краха — созыв выборных от народа, которые станут советовать государю принимать правильные законы.

— Румянцев ничего нового не говорит, — заметил я. — Есть такой господин Петруневич — он в Черниговской губернии проживал, земские съезды проводил, так он вещал, что венцом всего здания земских учреждений должен стать представительный орган при государе.

Как хорошо быть сыном товарища министра. Абрютин даже не стал меня спрашивать — откуда такое известно? Да мало ли откуда. Прочитал где-то, от отца услышал. Хотя где бы следователь из провинции такое прочитал? А вот от отца — вполне мог.

— И где сейчас Петруневич? Ты сказал, что он проживал? — поинтересовался исправник.

Самому бы вспомнить — где сейчас деятель земства, один из тех, по чьей милости свергали царя, а потом, от греха подальше уехавший в эмиграцию.

— В ссылке, насколько помню. Отправили под надзор полиции. Ему даже место самому предложили выбрать — куда поедет. Не то на три года, не то на пять.

— Вот и нашего бы Румянцева годика на три отправить куда-нибудь. Лучше подальше. И мы от него отдохнем, и он подумает о своем дальнейшем поведении. Еще лучше — все земство отправить. Членов-то можно и поменьше — на годик. Жаль, что у меня на них власти нет — отправил бы, не пожалел.

Самое обидное, что прав Румянцев. Нужны перемены. Нельзя все время закручивать гайки, чревато. И выборные нужны от народа. Только, не в качестве совещательного органа, а в качестве законодательного. И всеобщее избирательное право тоже необходимо. И разделение власти на три ветви нужно. А начать с того, что выкупные платежи за землю нужно полностью отменять и, чем скорее, тем лучше. Не ждать 1905 года — предтечи 17-го. А иначе потом так рванет, что все полетит. Пока все соберут по осколкам, много крови прольется.

Как можно одновременно иметь коммунистические взгляды и быть монархистом, не представляю себе. В принципе, это не должно уживаться в одном человеке. А ведь уживается!

А вот как сделать, чтобы и социальная справедливость торжествовала, и чтобы государь на престоле сидел, и чтобы империя сохранилась, и государство было богатым — я не знаю.

Надеюсь, со временем сумею разобраться и что-то сделать.Пока лучше изучать обстановку, а еще — заниматься своим собственным делом.

Вернувшись домой, во дворе столкнулся с Анькой. Барышня держала за шкирку Кузьму, а тот, словно зайчик, висел себе смирненько, свесив лапки и смотрел вдаль зелеными глазенками.

— Анька, нельзя котиков брать за шкирку, — возмутился я, отбирая котенка и прижимая к себе. Наглаживая рыжика, пожалел малыша: — Бедный Кузенька… Напугала тебя эта бешеная девчонка.

— А как его еще брать? — удивилась барышня. — Кошка всегда так котят таскает — возьмет в зубы и тащит. А Кузька мне в пасть не влезет. Попробуй, авось в твою поместится.

— Аня, кошки котят в пасти носят, когда те совсем маленькие, — наставительно произнес я, пропуская мимо ушей шпильку. — А когда подрастают, так нельзя носить.

Анна ворчала, что я слишком вожусь с котенком. Мол — балуешь ты его, а он должен мышей ловить. Уже пообещала — мол, если Кузька станет по столу скакать, огребем мокрой тряпкой. И котик, чтобы свое место знал, и хозяин — чтобы не попустительствовал. Строгая у нас хозяйка, с такой не забалуешь.

— Между прочим, твой Кузька мою Маньку обижает, — наябедничала Аня.

— Почему это Кузька мой? — слегка возмутился я. Но именно, что слегка. От рыжего счастья отказываться не стану.

— Твой, потому что ты его назвал неправильно, — уверенно заявила гимназистка. — Я хотела Васькой назвать, тогда был бы общий, а ты ему какое-то дурацкое имя придумал.

— Ага, Васькой хотела, — хмыкнул я. — Придет к нам в гости исправник, а ты позовешь: «Васька! Васька!». Решит, чего доброго, что в честь его имя дали.

— Подумаешь. Василий Яковлевич не обидится.

— Ладно, — вздохнул я, проходя в дом. Осторожно поставив малыша на пол, спросил: — И чем мой огромный Кузька твою крошку обидел?