"Современная зарубежная фантастика-4". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Греттон Тесса - Страница 1277

Дара лез вон из кожи, чтобы оторваться от пола, чтобы закричать. Но смог выдавить из себя лишь сдавленный хрип протеста, застрявший в горле.

Нож. Нож. Если бы он только мог достать нож, он перерезал бы себе горло. Проколол легкие, сердце, отрезал реликт. Что угодно, лишь бы она не использовала его таким образом.

У Манижи был при себе нож – прямой кинжал Дары, теперь висевший в ножнах у нее на поясе. Со всей силой, на которую он был способен, он попытался дотянуться до него, но его руки словно придавило валуном. Наконец он оторвал от земли кончики пальцев…

Визареш заметил.

– Он сопротивляется твоему контролю. Будь конкретнее, бану Нахида. Используй четкие формулировки.

Дара закряхтел, мысленно взвыв, когда Манижа поджала губы. Нет, – хотелось кричать ему. Пожалуйста!

– Хорошо, – медленно начала она. – Афшин, я хочу, чтобы ты публично демонстрировал свою преданность. Ты не будешь высказываться против меня и не сделаешь ничего, что могло бы навлечь подозрение на твое состояние.

Сопротивление покинуло его. Против его воли. Руки Дары непроизвольно разжались, сапоги перестали стучать по полу.

Манижа продолжала:

– Я хочу, чтобы ты уничтожил сектора Гезири, Аяанле и шафитов, квартал за кварталом, пока Зейнаб аль-Кахтани не сдастся. Я хочу, чтобы ты не знал пощады. Ты не посмеешь ослушаться меня и не пострадаешь сам. Ты посеешь столько страха и раздора, сколько во время своего восстания. Я хочу, чтобы ты стал Бичом.

Создатель, убей меня. Умоляю тебя. УМОЛЯЮ. Но Дара уже поднимался с пола, и магия накатывала на него волнами. Его грязная одежда преобразилась, сменившись черно-серой формой, которая была на нем в ночь нападения на город. Чешуйчатая латунная броня облепила ему грудь и предплечья, поднимаясь вверх по шее, чтобы покрыть его голову тем, что наверняка было точной копией шлема, который он когда-то носил. Он почувствовал тяжесть меча и булавы на поясе, лук и колчан за спиной.

А затем полированная деревянная рукоятка бича оформилась в его руке, и из нее жуткими сорняками проросли колючие плети.

Дара ничего не мог поделать. Если его и начинало тяготить вынужденное повиновение, к которому обязывал его долг Афшина, то он не мог представить себе наказания более жестокого, чем подобная кража его тела и его речи. Он развернулся к дверце экипажа, распахнув ее пинком, будто кто-то дергал его ноги за ниточки.

Они находились в секторе дэвов, прямо у ворот, ведущих к мидану. Решетчатые створы были распахнуты, открывая взору каменные крылья статуй шеду, стоявших по бокам. Дара все еще помнил, как они бросились ему на подмогу в тот день, когда он привел Нари в Дэвабад.

Нари. Ах, маленькая воровка, если бы я только послушал тебя в ту ночь! Лучше бы Дара склонил перед ней свою голову и никогда не заваривал этой ужасной каши.

Его воины выстроились в шеренгу, вооруженные, как и он сам, и уже верхом на лошадях. Растерянные черные глаза устремились на него, в их взглядах читался немой вопрос. В конце концов, разве не Дара советовал им проявить терпение, постепенно донося до своих доверенных воинов, что джинны превосходят их числом и пойти в наступление означало бы затеять кровавую баню?

Он хотел кричать, чтобы они бежали. Вместо этого, чувствуя нарастающую в крови силу, Дара поднял свою плеть в воздух.

– Сегодня мы положим этому конец! – объявил он. – Джинны ответили на наш мирный жест вероломством и кровопролитием. Мы преподадим им урок. Никого не щадите и никого не берите живьем. Мы не остановимся, пока они не сдадутся, не сложат оружие и не выдадут нам Зейнаб аль-Кахтани.

Слова лились из него рекой, и Дара молился за то, чтобы они выразили свое беспокойство. Сомнение.

Но сомнений не было. Он слишком хорошо обучил их. Они одобрительно взревели.

– За Нахид! – воскликнул Ношрад, потрясая мечом.

– За бану Манижу!

Дара щелкнул пальцами, и волна магии окатила его, стократ более стремительная и мощная, чем когда-либо прежде, словно он вошел в бурный речной поток и был смыт течением. Перед ним предстал зачарованный крылатый конь, черная грива которого сверкала россыпью тлеющих искр, а четыре его крыла трепетали, как дым. Дара вскочил на него верхом.

Стоило ему появиться на мидане, как прогремели два выстрела, и следом на него обрушился шквал стрел. Они были ему не страшны. Манижа пожелала, чтобы он не пострадал, и поэтому проклятие само обо всем позаботилось: стрелы вспыхивали огнем и рассыпались перед ним в пепел.

– Джинны! – взревел он, поднимаясь в воздух на своем крылатом коне. – Я пришел к вам с простым посланием. Сдавайтесь. Сложите оружие и выдайте нам Зейнаб аль-Кахтани, или мы вас уничтожим. Чем дольше вы будете думать, тем больше из вас умрет.

Он не стал дожидаться ответа. Не мог. Желание Манижи разрывало его на части, магия обволакивала его конечности и потрескивала в пальцах. Реликт обжигал кожу…

Дара сжал руки в кулаки, и половина мидана обрушилась.

Три пары великих ворот – аскетичная арка Гезири, песчаник со штандартами гордых Аяанле и изразцовые колонны, ведущие к частоколу лавок и шафитских домов – ворот, стоявших здесь много веков, даже когда он был еще ребенком, – рассыпались в пыль, и медная стена, соединявшая их, разбилась вдребезги. Стена обвалилась с такой сокрушительной силой, что прижатые к ней здания разорвало на куски, и мебель, кирпичи и балки полетели в разные стороны. Это даже не потребовало больших усилий – город медленно умирал, загнивая изнутри с тех пор, как было вырвано его магическое сердце. Но видеть, как нечто столь могущественное, столь древнее в считаные секунды исчезает с лица земли…

Ты должен был стать спасителем Дэвабада.

Вместо этого Дара взирал на руины. Из-под них уже доносились крики. Детский плач по матерям, вопли умирающих.

Но Манижа велела ему крушить улицы, пока не будет поймана Зейнаб. И Дара снова занес руки, мысленно крича, когда джинны бросились к уже обрушившимся зданиям, хватаясь за обломки в надежде спасти тех, кто оказался погребен под завалом.

Следующий квартал зданий он обрушил прямо на них.

Тогда повисло молчание. На мгновение. Пыль поднялась от обломков, затуманив воздух. Дара подал знак своим солдатам и продолжил продвигаться вперед.

Ему не нужно было ничего говорить. Он уже отдал приказ, и его солдаты, которые провели последние недели, запертые в секторе дэвов, охваченные подозрениями и паранойей, еще не придя в себя после разведения погребальных костров для своих товарищей, убитых во время неудавшегося переворота, не нуждались в напоминании.

Они бросались на уцелевших, рубя джиннов и шафитов, пытавшихся выбраться из-под завалов, и стреляя из лука в спины тех, кому удавалось сбежать. Всадники догоняли их и топтали копытами.

Спрячься от этого в своих мыслях. Это был застарелый рефлекс, будто прошлая, забытая версия Дары – Дары, который пережил столетия рабства у ифритов, – незаметно взяла его за руку, чтобы сопровождать его в этом новом кошмаре и не позволить ему разбить то, что осталось от его души.

Но для этого было слишком поздно. Его конь приземлился на дороге, и Дара ударил одного джинна поперек груди, покрывая свой бич первым из, в чем он не сомневался, многих на сегодня слоев крови. Он взревел, призывая своих воинов в атаку, и обрушил следующий квартал зданий. Взрыв разметал кирпичи во все стороны, и крыша длинного торгового ряда придавила толпу джиннов, искавших там укрытия. Дара ударил плетью мужчину. Женщину. Ребенка. Кровь густо покрывала его кожу, вокруг скапливались тела.

Но этого оказалось недостаточно. Зейнаб аль-Кахтани нигде не было видно, и желание Манижи толкало его на новые разрушения, новые смерти. Дара снова взмыл в воздух, чтобы с высоты обрушить внушительный комплекс, в котором он узнал знаменитую школу Аяанле и общественный парк Гезири. А потом он продвинулся к бывшей границе между секторами Гезири и шафитов.

В следующем квартале находилась больница Нари.