"Современная зарубежная фантастика-4". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Греттон Тесса - Страница 1169

Он влился в толпу людей, устремившихся к огромной мечети, одной из самых больших на памяти Али. Он не мог разуться на входе, так как уже был босиком, но в воротах все равно задержался, изумленно распахнув рот при виде огромного двора. Его внутренняя часть была подставлена небу, окруженная четырьмя крытыми галереями, которые поддерживались сотнями роскошно украшенных каменных арок. Мастерство и самоотдача, отразившиеся в замысловатых узорах и взмывающих в небо куполах – сооруженных с кропотливым усердием человеческими руками, а не мановением пальцев джинна, – ошеломили его, ненадолго заставив Али забыть о горе. Затем его внимание привлекли плеск и брызги воды – фонтан для омовения.

Вода.

Мимо грубо протиснулся какой-то прихожанин, но Али не обратил на него внимания. Он уставился на фонтан, как человек, умирающий от жажды. Но это было не желание напиться, а желание чего-то более глубинного. Силы, кипевшей в его крови на пляже Дэвабада, когда он управлял водами озера. Покоя, овладевшего им, когда он заговаривал ручьи в скалистых утесах Бир-Набата.

Магии, которую ему даровали овладевшие им мариды, одновременно разрушая и спасая ему жизнь.

Али подошел к фонтану, чувствуя, как сердце его бьется где-то в горле. Его со всех сторон окружали люди, это нарушало все законы Сулеймана, которым подчинялись в его народе, но Али нужно было знать. Он вытянул руку над водой и мысленно взывал к ней…

Влажная струя втекла ему в ладонь.

Слезы брызнули из глаз, но Али сбился, когда грудь сковало спазмом. Боль была не слишком сильной, но ее хватило, чтобы отвлечься. Вода ушла, стекая по его пальцам.

Но у него получилось. Его водная магия ослабла, но она никуда не делась, в отличие от его джиннской магии.

Али не знал, что бы это значило. В смятении, он закончил омовение. Затем отошел от фонтана, позволив толпе оттеснить его вглубь, и окунулся в привычный ритм молитвенных движений.

Это было похоже на погружение в забытье, в блаженство, где мышечная память и распевные бормотания священных откровений расслабляли его туго натянутые нервы и дарили кратковременный побег. Али даже представить себе не мог, как отреагировали бы старик в накрахмаленной галабее и бледный суетливый юноша, между которыми он оказался зажат, если бы узнали, что сидят рука об руку с джинном. Вероятно, это было еще одним нарушением закона Сулеймана, и все же Али это сейчас не волновало, ему хотелось лишь воззвать к своему Создателю, в которого он верил наравне с окружавшими его прихожанами.

Когда он закончил молитву, его глаза были полны слез. Али стоял на коленях в оцепенелом молчании, пока остальные потихоньку расходились. Он уставился на свои руки, на рваный шрам от крюка, изуродовавший одну ладонь.

Все в порядке, Зейди. Отравленные дорожки, разбегающиеся по животу брата, и боль, которую Мунтадир не смог скрыть своей последней улыбкой. Мы в порядке.

Али не смог долго сдерживать слез. Он упал навзничь, прикусив кулак в беспомощной попытке сдержать свой вопль.

Диру, прости меня! Прости! Али зашелся в рыданиях, сотрясавших тело. Он слышал, как его плач эхом отражается от высоких стен, но никто из людей словно не замечал его. Он был здесь совершенно один, в этом мире, где ему не просто запрещалось находиться, но и который, казалось, отрицал само его существование. И разве не это он заслужил за то, что подвел свой народ?

Во рту появился соленый привкус крови. Али опустил руку, борясь с непреодолимым желанием вытворить что-нибудь безрассудное и бесповоротное. Броситься обратно в Нил. Взобраться на эти высокие стены и сигануть с них. Что угодно, что позволит не чувствовать горя, разрывающего его на части.

Вместо этого он привалился к земле, закрыв лицо руками, и начал раскачиваться взад-вперед. Боже Милосердный, умоляю, помоги мне. Прошу Тебя, избавь меня от этого. Я не переживу. Это выше моих сил.

Миновали часы. Али не сходил с облюбованного места, сходя с ума от собственного горя все это время, казавшееся ему бесконечностью. Его голос затихал по мере того, как начинало саднить горло, слезы высохли, голова раскалывалась от обезвоживания. В своем отрешении он почти не замечал людей, снующих вокруг, но каждый раз, когда они приходили на молитву, он находил в себе силы подняться с земли. Только эта тонкая, хрупкая ниточка и удерживала его от полного безумия.

Когда наступила ночь, Али поднялся по лестнице, спиралью обвивающей минарет, чувствуя себя мятущимся зверем, какими, по рассказам, люди и представляли джиннов – незримым духом, что населяет руины и таится на кладбищах. Он выбрался на маленькую витиеватую крышу и наконец заснул, приютившись между древних камней под звездами.

Перед самым рассветом его разбудили шаги муэдзина, поднимающегося по ступенькам. Али застыл, не желая пугать мужчину, и тихо слушал, как призыв к фаджру волнами прокатывается по городу. С такой высоты Али мог наблюдать почти весь Каир: лабиринт светло-коричневых зданий, простиравшийся от гор на востоке до извилистого темного Нила на Западе. Он был больше, чем Дэвабад, и расползался вширь, так непохоже на его родной туманный остров, что, несмотря на эту ослепительную красоту, Али чувствовал себя очень маленьким и очень, очень тосковал по дому.

Так вот как чувствовала себя Нари? Али вспомнил ее в ночь перед тем, как все пошло катастрофически наперекосяк. Тоска в ее голосе контрастировала с праздничным шумом, когда они вдвоем сидели в больнице и говорили о Египте. В ночь, когда она коснулась его лица и умоляла найти свое счастье в жизни.

В ночь, когда Али с опозданием осознал, что его сердце и разум не могут прийти к компромиссу, когда дело касается его умной, красивой подруги. И хотя Али не был настолько эгоцентричен, чтобы считать, что его город понес наказание за зародившееся в нем запретное влечение, на поводу у которого он бы никогда не пошел, чувство вины не ослабевало.

Нельзя было бросать ее вот так у Якуба. Да, Али тогда сходил с ума от горя, но с его стороны вышло жестоко и эгоистично исчезнуть, не сказав ни слова. Нари и впрямь было бы лучше без него, но решение все равно оставалось за ней.

И он не станет отнимать у нее этот выбор.

Али потребовалось почти полдня, чтобы найти путь обратно. Несколько раз он сворачивал не на те улицы и успел испугаться, что заблудился окончательно. Но наконец он приметил извилистую дорожку, которую смутно припоминал, и пошел по ней до упора.

Нари сидела в лучах солнца на табурете у входа в аптеку. И хотя ее лицо было закрыто вуалью, Али узнал бы ее в любом случае. На коленях у нее стояла корзинка, и она перебирала охапку веток, отделяя зеленые листочки так, словно делала это годами. Она вернулась к ритмам своей прежней жизни и казалась умиротворенной.

А потом она подняла глаза. Во взгляде мелькнуло облегчение, и Нари вскочила на ноги, опрокинув корзину.

Али в таком же порыве пересек улицу.

– Прости, – выпалил он. – Когда я проснулся, я… мне просто необходимо было уйти. – Он опустился на колени, принимаясь собирать разбросанные листья. – Я не хотел пугать тебя…

Нари перехватила его руки.

– Ты не напугал… Я сидела и ждала здесь тебя, надеялась, что ты вернешься!

Али встретился с ней взглядом поверх опрокинутой корзины.

– Вот как?

Нари отпустила его, поспешно отводя взгляд, и принялась складывать ветки обратно в корзину.

– Я… когда я проснулась, а тебя уже не было… я хотела пойти за тобой, но сомневалась, что ты захочешь меня видеть. Я решила подождать хотя бы день, но потом испугалась, что, если меня не будет на улице, ты не сможешь найти аптеку… – Она смолкла, закончив свой нетипично сбивчивый рассказ.

Это совсем не походило на гнев, который ожидал встретить Али.

– Почему я не захочу тебя видеть?

Нари дрожала.

– Я надела это кольцо тебе на руку. Я оторвала тебя от твоей семьи, от твоего дома. – Он заметил, как у нее перехватило горло. – Когда ты… я думала, ты ушел потому, что ненавидишь меня.