Из ледяного плена - Мартова Людмила - Страница 2

Кроме того, новая квартира была до зубовного скрежета похожа на ту, в которой шесть лет назад в одночасье закончилась его жизнь, а потому находиться в ней больше пятнадцати минут Зубов не мог физически. Неистово стучало сердце, Алексей начинал задыхаться, бледнеть и чуть ли не терять сознание, что для такого здорового лба выглядело довольно комично. Не к лицу мужику, да еще и майору, такая чувствительность. Вот только поделать с ней Зубов ничего не мог, как ни пытался.

Мама, когда еще была жива, уверяла, что время лечит, но то ли эта мудрость не работала вообще, то ли пасовала только в отношении его, Алексея Зубова. Время шло, а легче не становилось. Ни капельки. Он сделал глоток чаю и снова посмотрел в окно, где по карнизу ходил важный толстый голубь.

Мама всегда гоняла голубей, стучала по стеклу, грозно кричала «кыш», уверяя, что голубь на окне – к несчастью, вот только ничего такого с Зубовым приключиться больше не могло. Все его несчастья давно случились, а значит, и гонять голубей было совершенно незачем. Наоборот, Зубов их прикармливал, кроша через форточку оставшийся подсохший хлеб.

Вскрывшаяся болезнь Анны. Смерть мамы. Вот и все его несчастья. Впрочем, ему хватило. Мысль об Анне оказалась неожиданной, резкой и, как всегда, больно полоснула по нервам. Во всем, что касалось Анны, они оставались оголенными. Интересно, сколько он о ней не вспоминал?

Зубов прикрыл глаза. Да, наверное, с конца зимы. С годовщины того самого дня, когда он узнал, что его любимая женщина – серийная убийца, психопатка с раздвоением личности[1]. Впрочем, он и до этого знал, что Анна не такая, как все.

Она казалась ему инопланетянкой. Земной и в то же время необычной женщиной. Вроде и из плоти и крови, но с примесью чего-то потустороннего. Анна всегда одновременно была здесь и как будто не здесь. Противоречие, которое цепляло особенно сильно из-за того, что он никак не мог его разгадать. А когда разгадал, то чуть не умер от болевого шока.

В одночасье его жизнь, полная счастья, любви и надежд, рассыпалась у него в руках, обрушилась гигантским оползнем под ногами. Вместо прошлого зияла черная, полная жирных червей яма, которая засасывала тогда еще капитана Зубова, лишая его способности сопротивляться. Будущее не просматривалось вообще, потому что в нем не могло быть ничего, кроме отчаяния.

Друг и коллега Сергей Лавров, на долю которого тоже выпало немало испытаний, уверял тогда, что рано или поздно снедающая его темнота кончится, а жизнь нет. Она пойдет дальше и будет прекрасна, несмотря ни на что. Мол, даже не сомневайся. Но Зубов все равно сомневался и правильно делал. Жизнь действительно шла дальше, вот только прекрасной ее никак нельзя назвать даже в первом приближении.

Алексей открыл глаза, отметил, что унылая картинка за окном не изменилась, глотнул еще чаю. Зазвонил телефон, и он потянул его из заднего кармана джинсов, отметив, что столь ранний звонок, а на часах еще нет и семи, не может нести ничего, кроме неприятностей.

На телефоне высветилось имя Виктора Николаевича Дорошина, человека-легенды, полковника в отставке, а ныне эксперта по поиску украденных антикварных ценностей. Дорошина Алексей уважал и пару раз тому помогал, когда расследования Виктора Николаевича касались Питера и его окрестностей. В последний раз они общались больше года назад, так что теперь оставалось только гадать, какая нужда привела полковника к майору в этот раз.

– Доброе утро, Виктор Николаевич, – сказал Зубов и отставил чашку, потянулся за лежащим на столе блокнотом и ручкой, готовясь записывать.

– Привет, Леш. Не спишь? Надеюсь, не разбудил?

– Нет, я уже на работу собираюсь.

– Вот я и решил позвонить до работы. Во первых строках моего письма, с днем рождения тебя.

Зубов вздрогнул, отнял телефон от уха и с изумлением посмотрел на экран, где высвечивалась сегодняшняя дата. Точно, у него же сегодня день рождения. И как он, спрашивается, мог об этом забыть? Впрочем, день как день, точно такой же, как и все остальные. Подарков жизнь все равно не подкинет.

– Спасибо, Виктор Николаевич. Приятно, что вы помните. Тронут.

Последнее слово опять прошлось по нервам ожогом воспоминания. Это Анна была «тронутая» и вот уже шесть лет проходила принудительное лечение в специализированном – читай: тюремном – отделении психиатрической больницы. Первое время, еще живя в Москве, Зубов периодически наводил справки о том, как она, а потом перестал, потому что Анне это совсем не нужно, а ему доставляло только лишнюю боль, и без того нестерпимую.

– Здоровья тебе, Леха, и душевного спокойствия, а все остальное приложится. – Голос Дорошина выдернул его из ненужных воспоминаний. – А теперь прости, но перейду к делу.

Зубов против воли улыбнулся. Ясен пень, что отставной полковник позвонил не просто его поздравить. Что ж, так даже лучше. Все дела, которые вел Дорошин, оказывались необычными и будоражили воображение, выдергивая из повседневной рутины. Нет, он действительно будет рад, если ему удастся помочь Виктору Николаевичу.

– Слушаю.

– Один из жителей вашего славного города продает на «Авито» картину Малевича. Уверяет, что подлинную, поскольку у него на руках есть заключение эксперта. Но я что-то сомневаюсь, что подобное возможно.

– Простите, где продает?

– В том-то и дело, что на «Авито». То есть работа такого уровня выставлена на продажу не через аукционный дом и даже не через галерею, а на сайте бесплатных объявлений, что само по себе нонсенс. Так еще и цена подозрительная. Чувак просит пятьсот миллионов рублей, хотя подлинник Малевича должен стоить в два раза дороже.

Упоминание о живописи опять стало ударом тока, как будто Зубов невзначай зажал в кулаке оголенный провод, находящийся под напряжением. Анна была художницей и работала в частной картинной галерее. Будучи собой, она писала яркие, полные жизни натюрморты с гранатами, персиками и виноградом. Когда же на поверхность вырывалась ее субличность, то из-под кисти выходили жуткие картины, подсказанные больным сознанием. От одного взгляда на них на голове начинали шевелиться волосы. С тех пор все, что имело отношение к искусству, вызывало у Алексея Зубова непреодолимое отвращение.

– Картина называется «Супрематизм», – продолжал между тем полковник в отставке Дорошин, даже не представляя, какие муки причиняет собеседнику. – Холст. Масло. Размером девяносто на семьдесят девять сантиметров. Возможен разумный торг, а также обмен или бартер на недвижимость. В характеристиках указано, что картина в состоянии б/у, прописано отсутствие комиссионных.

– И что? У вас вызывает сомнение факт существования такой картины? – проскрипел Зубов и откашлялся, чтобы вернуть голос.

– Да нет. Такая работа, как «Супрематизм», у Казимира Малевича действительно существует. Создана в середине 1910-х годов и имеет несомненное музейное значение. В объявлении приложены фотографии экспертного заключения от Государственной Третьяковской галереи за подписью заведующей научной экспертизой Лидии Гладышевой и ведущего научного сотрудника отдела живописи второй половины XIX – начала XX века Марии Вальковой, которая утверждает, что полотно подлинное. Мол, были проведены стилистический, технологический, рентгенографический, химический анализ и сравнительный анализ с эталонными произведениями Малевича из собрания Третьяковской галереи.

– Тогда что вас смущает?

– То, что в Третьяковской галерее не проводят экспертизу сторонних картин. По крайней мере, сейчас. Конечно, в нулевые годы это было возможно, но старая экспертиза и заниженная стоимость говорят о том, что с большой долей вероятности это подделка. Подлинный супрематический Малевич такого размера и этого времени должен стоить от десяти миллионов долларов. В документе вдобавок допущена грубая ошибка – Казимир Малевич назван художницей. Да и экспертизы за подписью Гладышевой и Вальковой никогда сильно не котировались. В свое время они выпустили огромное количество документов на неподлинные вещи. Если бы экспертизу делали настоящие специалисты по Малевичу, то под документом стояли бы совсем другие фамилии. Да и любая экспертиза действует только пять лет со дня выдачи. Это общее правило продаж и для галерей, и для частников.