Мертвая река (ЛП) - Кетчам Джек - Страница 97

Снаружи Женщина прислушалась. Легкий шорох шагов внизу – но проходившая над ними тропа была пока свободна. Теплый ночной воздух ласкал рану в боку. Шаркающей походкой Бык приблизился и остановился у нее за спиной.

На тропе, в считаных футах от нее, сидел мужчина с перерезанной коленной жилой. При их приближении он поднял взгляд и отнял руку от виска. На пальцах осталась кровь.

Женщина даже почувствовала что-то вроде сочувствия к этому выползню. В чем-то он уже помог им. Со временем он мог бы оказаться даже более полезным. Сидевший внутри его волк стал бы безжалостно биться за собственные интересы, отбивался бы насмерть.

Но в данный момент волк был ранен. И одурманен несшимися от горы голосами.

Казалось, он толком даже не понимал, что происходит вокруг него, и потому лишь в безмолвной мольбе поднял руки ладонями вверх и покачал головой, словно завороженный бесстрастной маской ее лица. Попытался было подняться на ноги, но хватило его лишь на очередной стон.

Он либо понял ее намерения, либо просто не хотел оставаться здесь один.

В любом случае сейчас это был всего лишь человек – некогда сидевший в нем волк сбежал, умчал на крыльях ветра.

Женщина совершила акт чистого милосердия, когда взмахнула топором и рубанула его по уху, умело раскроив череп и отбросив его половину в зиявшую под ней пропасть, туда, где камни смешивались с прибрежным песком. Его тело еще немного продержалось в прежней позе – и медленно завалилось по диагонали вниз. Воздух наполнил характерный, отдающий металлом запах крови. Соленый запах – такой же, как и море.

Рана в боку требовала пищи.

Вскоре она поняла: того же требует и все остальное тело. После предыдущей охоты и пиршества минувшей ночью прошло уже много часов, и неизвестно еще было, сколько их пройдет, пока она снова раздобудет пропитание.

Так что придется поспешить.

Крутой склон горы на время задержит тех, что внизу.

Женщина схватила заваливающиеся к земле плечи трупа, выпрямила его и припала губами к краю разрубленного черепа, жадно глотая лившиеся через его край потоки крови и всего того, что к ней примешивалось, – густого, нежного, солоноватого. Для устойчивости придерживая тело за шею и подбородок, всасывая в себя все еще теплое содержимое его чаши, она никак не могла оторваться – и сделала это лишь тогда, когда сидевший у нее за спиной младенец заерзал всем телом, а Бык вдруг потянулся к ее поясу и молча выдернул заткнутый за него нож.

Бык смотрел на свою раскрытую ладонь так, словно оружие появилось там не по его собственному желанию, а по какому-то волшебству, будто некое чудо перенесло его туда.

А ведь за эти восемь лет он перевидал немало подобных штуковин. Ножи для среза и скобления шкур, тесаки и кинжалы. Ножи для еды и для заточки костей, палок. Ножами даже ковыряли жучков из-под кожи. А если лезвие нагреть на костре, можно прижечь рану. Ножи годились для убийства людей и зверей. Для быстрого убийства, для медленного.

Вот только у него самого никогда не было своего ножа.

Годы сидения на цепи сильно ослабили его – сильным остался, пожалуй, лишь один орган. И в тот самый момент, когда в ладонь Быка легла резная рукоять, именно этот орган вдруг начал стремительно возбуждаться.

Перед его глазами возник образ человека, долгие недели – во всяком случае, так ему самому казалось – сидевшего в узком и темном проеме без солнечного света, где никак не встать не только во весь рост, но даже и на колени. Окруженного кучами собственных, густо облепленных мухами испражнений.

Было у этого человека и имя – Фредерик. Остальное стерлось.

В неволю его загнала эта Женщина. Именно она посадила его в пещере на цепь.

Там он и превратился из Фредерика в Быка.

Долгие годы сидения на цепи сильно ослабили его, но все же не настолько, чтобы обеими руками не обхватить рукоятку ножа и не вонзить лезвие ей в спину. Он лишь смутно распознавал очертания тела ребенка в нескольких дюймах от его рук, ищущего свободы от своей колыбели-самоделки. Всей массой он налег на нож, одновременно чувствуя, как в сладостном предвкушении неги набрякший член заскользил по ее гладкому бедру.

Слабо постанывая, он, казалось, даже улыбался, когда Женщина душила его.

Душила и трясла, словно тряпичную куклу, так что скоро изо рта Быка вывалился кончик языка – и все же он не умирал. Его глаза будто и вправду переполняло невыразимое блаженство, неспособное вот так просто взять и улетучиться. Она же недоумевала: неужели злобная сила духа, оставшегося внутри тела убитого ими младенца, оказалась настолько мощной, что сейчас мешает справиться даже с Быком? Неужто сила эта до того могуча, что сперва сокрушила весь окружавший ее уклад, а теперь и саму лишила привычных навыков? Все это настолько ошеломило Женщину, что она даже и не удивилась, когда раздался залп выстрелов. После них ее тело словно взорвалось в нескольких местах и дождем из каких-то обтрепанных разрозненных кусков пролилось с обрыва.

Последнее, что она успела заметить и осознать, были очертания младенца Второй Добытой. Когда в нее выстрелили, он вылетел у нее из рук. Глаза холодно уставились на нее в полете – взглядом охотницы, – а потом они оба низвергнулись в ночь, в темноту и пустоту.

0:55

Заяц карабкался по стволу дерева в направлении деревянного настила.

Он дождался того момента, когда наполнявшие лес звуки наконец затихли, когда бродившие по чаще люди миновали его, вскоре зашуршав ногами по камням где-то внизу. Потом подождал еще немного – просто чтобы убедиться. Или из страха.

Он как раз пробирался сквозь заросли кустарника, когда услышал звуки выстрелов. Как же много их было! И – снова ничего, снова тишина.

Заяц уже не сомневался в том, что все его люди погибли.

Главное для него сейчас заключалось в том, как бы понадежнее спрятаться.

Он был Зайцем, и остался совсем один. Значит, надо было научиться стать Волком.

Он продолжал взбираться на дерево, зажав в зубах нож и ощущая доносившиеся сверху незнакомые запахи – не его самого, и не Землеедки, и не Мальчика.

В стылой атмосфере леса они спускались на него вместе с медленно струящимися, обволакивающими потоками воздуха. Иногда ему казалось, что он даже видит их.

Знакомый запах страха защекотал ему ноздри. Пока очень слабый, далекий – скорее даже не сам страх, а всего лишь его отголосок. Но каким же приятным был этот запах. Он вдыхал аромат невинности, бездумный покой слепого птичьего выводка, спящего в гнезде.

Сделав еще один шаг наверх, Заяц окинул взглядом деревянный настил.

И тут же сжимавшие лезвие ножа губы растянулись в широкой улыбке.

Именно это они все это время упорно искали, блуждая в ночи, теряя одного своего соплеменника за другим. И вот он, Заяц, предмет всеобщих насмешек и шпилек – именно он, чей тупой оскал всякий раз напоминал, что он родился ущербным, – именно он нашел, что нужно. Дитя в одеяле – на том самом месте, куда он водил Землеедку, чтоб она поиграла с ним. Он уже почти скучал по ней и остальным павшим – некому теперь его хвалить.

Легко, словно дуновение слабого ветерка, закатившись всем телом на платформу, он замер в полной неподвижности. Находившийся рядом с ним ребенок продолжал спать, безмятежно раскрыв рот и закрыв глаза. Он приблизился к нему – от младенца пахло чем-то сладким. Распахнул одеяло, обматывавшее ноги ребенка. Девочка.

Женщина говорила, что они должны использовать кровь младенца, дабы утолить жажду духа, томившегося в мертвом ребенке – и тогда это обернется благом для всех них.

Но теперь уже не было всех их.

Остался один лишь Заяц.

Он задумался.

Мысленно наслаждаясь вкусом теплой, сладкой крови младенца. И при этом почти – правда, не вполне – представляя себе реакцию остальных. Что ж, время покажет, что это за реакция будет. Зайцу казалось, что Женщина наверняка одобрила бы его решимость. Ей бы он более не казался таким уж беспросветно тупым.