Время дракона - Лыжина Светлана - Страница 34

- Я бы так не сумел! - восхищённо воскликнул Мирча. - Я бы не смог так смело врать. А если бы кто-нибудь проверил, посылал тебя султан к грекам, или нет?

- Я думал об этом, - произнёс отец, - Если б меня взялись проверять, я бы стал твердить, что меня превратно поняли, поскольку я плохо говорю по-турецки. Дескать, да, сделался послом самочинно, но при этом желаю услужить турецкому правителю и перебороть упрямство его врагов. Я бы сказал: "Я с греками одной веры и потому понадеялся, что они внемлют словам своего единоверца".

- А если б тебе и тогда не поверили?

- Не знаю, - родитель пожал плечами, - но страх у меня совсем пропал. Я так устал жить у султана, что готов был рискнуть головой - лишь бы вырваться. И вырвался! Подъехал к воротам города, а греки сразу решили, что я посланец и проводили меня во дворец к своему правителю... Кстати, а вы знаете, как называется государь, который сидит в Константинополисе? Вам учителя говорили?

- Называется "василевс", - почти хором ответили дети.

- А знаете ли вы, что означает имя вашей мамы? - неожиданно спросил рассказчик и улыбнулся.

Влад и Мирча посмотрели на мать, которая, конечно же, знала значение своего имени, но подсказывать не собиралась.

- Ну... оно значит... - бормотал старший княжич, никак не находя правильных слов. - Если греческий государь называется "василевс", а она - Василика, это значит...

- ... что ваша мама очень знатного рода, - докончил родитель, сжалившись над сыновьями. - Такое имя даётся только дочери государя или дочери жупана. Менее знатные женщины не могут его носить.

На короткое время воцарилось молчание.

- А греческий государь-василевс гневался на тебя за то, что ты приехал к нему обманом? - подал голос Мирча.

- Нет, - помотал головой отец. - Из-за турков греки пребывали в таком страхе и волнении, что не могли ни на кого гневаться. Они могли лишь обижаться, но и это было мне опасно, ведь меня с моими спутниками могли выставить вон из города, так что я сразу попросил греков найти толмача, который хорошо знает по-славянски и переведёт мою речь, которая позволила бы мне оправдаться.

- А что за человек оказался василевс? - спросил Мирча.

- Очень старый человек с длинной бородой, - родитель вздохнул. - Но увидеться с ним случилось не сразу. Меня принял его сын, потому что сам правитель сильно болел. Было василевсу более семидесяти годов, а старые люди склонны к разным хворям. Когда этот дряхлый государь узнал, что турки готовятся к войне, то начал тревожиться сверх меры, и хватил его паралич. Сын, который заменял больного, в первые минуты разговора держался со мной настороже. Судя по всему, турецкие посланцы, которые приезжали до меня, пугали греков, как только могли, и обещали новый штурм. Стоило мне признаться, что я не посланец, а беглец, как сын василевса сначала удивился и просветлел лицом, но затем ещё больше насторожился. Как видно, он решил, что моё появление навлечёт на город многие беды. Тогда я сказал, что турецкое войско скоро снимет осаду, и что решение султаном уже принято, потому что в Азии вспыхнул мятеж. Сын василевса не знал этих обстоятельств, поскольку турецкие посланцы ничего такого не говорили - они уверяли, что дело греков пропащее - а вот я сказал, что осаждённые сейчас могут заключить мир на очень выгодных условиях.

Услышав это, Влад осторожно спросил:

- Отец, а сын василевса похвалил тебя за сведения, которые ты принёс?

- Да, - тихо посмеялся родитель, - он меня похвалил. Наконец, хоть кто-то меня похвалил. Сын василевса даже хотел обняться со мной на радостях, но вспомнил о степенности, которую должен был сохранять, и сказал, что надо сию же минуту сообщить радостную весть "больному". Вот тогда я и увидел старого греческого государя. Он находился в одной из дальних комнат. Лежал пластом на кровати и не двигался. Вернее, правая половина тела совсем не шевелилась, а левая рука иногда приподымалась.

- А он мог говорить? - спросили сыновья.

- Его слов я не слышал...

Сказав это, отец задумался на секунду и вдруг погрузился в воспоминания с головой. Пожалуй, он никогда раньше не рассказывал ни об одном случае из своей жизни так подробно. Повествователь всё говорил и говорил. Обычно он через каждые несколько мгновений оглядывал слушателей, проверяя, интересно им или нет, а тут вдруг его взгляд устремился куда-то внутрь, вглубь памяти:

- Мне тогда подумалось, что в комнате у больного очень спокойно, - произнёс отец. - Там были широкие окна. Они смотрели в сад. Щебетали птицы, звуки города в комнату не доходили, а у василевса в изголовье кровати стояла клетка с ещё одной птицей. Как называлась та птица, я не знаю. У неё были очень яркие разноцветные перья и большой клюв, загнутый книзу. Она верещала без конца. Думаю, если б султан тогда велел палить из пушек, она своим резким криком заглушила бы даже этот грохот. Может, потому её и поставили возле кровати? В той комнате легко получалось забыть, что идёт война. Напоминал о войне только вид самого василевса. Старик ведь заболел из-за войны. Наверное, ему очень тяжко приходилось, потому что как бы его ни ограждали от волнений, он сам себе своей болезнью то и дело напоминал, что город осаждён. Сын василевса подошёл к кровати и помог отцу повернуть голову так, чтоб тот меня увидел. Я поклонился в пояс, а сын василевса что-то долго говорил. Вдруг больной государь улыбнулся левой половиной рта, и из глаз потекли слёзы. А мне стало совестно. Я ведь поначалу обманывал этих несчастных людей - под видом посланца проник в город. Пусть я солгал им в малости, но солгал же! И не находил себе извинений даже в том, что принёс радостную весть. Только что я уверял, дескать, султан готовится уйти от стен города. Уверяя, я и сам был уверен, но вдруг засомневался. Что если турецкий правитель из-за моего поступка разгневается, решит задержаться и предпримет ещё один штурм напоследок? "Это ведь возможно, - думал я. - Недавно был упорный штурм Ворот святого Романа, и греки отбились из последних сил. Вдруг из-за меня и моей лжи город падёт?" К счастью, Господь сделал так, что ободряющие вести, которые я принёс грекам, подтвердились.

- А старый василевс выздоровел? - спросил малолетний Мирча.

- Как я слышал, да, - ответил рассказчик. - Он кое-как оправился после удара и прожил ещё несколько лет. Я этого не видел, потому что никогда больше не доводилось мне посещать Константинополис. Я провёл там недели две, присутствовал в Святой Софии на торжественной службе в честь праздника Рождества Пречистой Девы, а затем греки посадили меня и моих спутников на торговый корабль, который следовал вдоль морского побережья к устью Дуная. К концу сентября я был почти дома.

- А мама что сказала, когда ты приехал? А мама что? - опять спросил бойкий Мирча, а за ним и Влад.

- Она ничего не сказала. Глаза раскрыла, а рот раскрыть не могла, - засмеялся отец.

- А почему не могла? - удивились дети.

- Не знаю, почему, - ответил родитель, но по веселью в голосе было понятно - на самом деле знает.

Между тем, рассказчик, продолжая изображать незнание, пожал плечами, повернулся к жене и спросил с шутливой строгостью:

- Почему ты, когда я приехал, ни слова не произнесла?

Мать, поддерживая эту шутку, виновато потупилась:

- А я не знала, что сказать. Если бы знала, то обязательно сказала бы, - затем она подняла голову, расправила плечи и сбросила с себя виноватый вид, словно накидку.

Теперь мать выглядела так, как будто стремится куда-то вперёд, хоть и сидела на месте ровно, никуда не наклоняясь:

- Два с половиной года не было вестей, - глядя на сыновей, произнесла она. - И вот однажды днём слышу стук в ворота. Я, как обычно, поспешила открыть. Вдруг чувствую - что-то такое долгожданное сейчас случится. Думаю: "Наверное, весть из турецких земель пришла". Открываю, а там не весть - там ваш отец перед порогом стоит. Увидел меня, начал улыбаться, говорит: "Васка, я домой вернулся".