"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Блэкхерст Дженни - Страница 666

— Не думаю, что он делал подтяжку лица.

— Ну, Анита, у него же кожа на лице гладкая, как попка младенца.

Я не любил, когда дядя с тетей обращались друг к другу по имени. Это значило, что они сердятся. В остальное время они звали друг друга ласковыми, полными нежности прозвищами, и казалось, что они любят друг друга, как в первый день.

После слов Невилла мысль учиться в университете Мэдисона прочно засела у меня в голове. Не столько из-за самого университета, сколько из желания быть рядом с Александрой. Встречаясь с ней каждый день, я понял, насколько счастлив в ее присутствии. Я воображал нас с ней в кампусе, воображал, что между нами все как прежде. За неделю до нашего отъезда из Хэмптонов я набрался храбрости и сообщил ей о своих планах. Когда мы, проведя целый день в «Раю» у бассейна, отправились домой, я сказал кузенам, что забыл у Невиллов одну вещь, и побежал обратно. Вошел без стука, решительным шагом, и нашел ее в одиночестве у бассейна.

— Я мог бы поехать учиться в Мэдисон, — сказал я.

Она сдвинула на кончик носа солнечные очки и взглянула на меня неодобрительно:

— Не делай этого, Маркус.

— Почему?

— Не надо, и все. Выкинь эту глупость из головы.

Я не понимал, отчего это глупость, но скромно промолчал и удалился. Я никак не мог уразуметь, почему она так приветлива с кузенами и нелюбезна со мной. И уже не знал, люблю я ее или ненавижу.

Наша хэмптонская жизнь подошла к концу в последнюю неделю июля 1997 года. Накануне отъезда мы пошли в «Рай» попрощаться с Невиллами. Александры не было дома, только Патрик. Он угостил нас пивом и каждому дал свою визитку:

— Как я рад, что лучше вас узнал! Вы все трое фантастические парни. Если кто-то из вас захочет поступать в Мэдисон, дайте знать. Я поддержу вашу кандидатуру.

Под вечер, сразу после ужина, она зашла к дяде Солу и тете Аните. Я сидел под тентом один и читал. При виде ее сердце мое заколотилось.

— Привет, Маркикетик, — сказала она, садясь рядом.

— Привет, Александра.

— Вы так и уедете, не попрощавшись?

— Мы недавно заходили, тебя не было.

Она улыбнулась и пристально посмотрела на меня своими серо-зелеными миндалевидными глазами.

— Я тут подумала, может, куда-нибудь сходим вечером? — предложила она.

Во мне поднялась огромная волна восторга.

— Ладно, — ответил я с плохо скрытым волнением.

Я взглянул ей прямо в глаза, мне показалось, что она сейчас скажет что-то очень важное. Но она лишь спросила:

— Позовешь Вуди с Гиллелем или подождем до завтра?

Мы отправились в бар на главной улице, там была свободная сцена, где выступали все местные музыканты. Надо было просто сообщить имя бармену, и распорядитель по очереди вызывал участников.

Едва мы вышли из дому, как Гиллель, пытаясь произвести впечатление на Александру, стал строить из себя всезнайку. Распустил хвост и вылил на нас целый ушат речей и сведений. Мне хотелось съездить ему по физиономии; на счастье, музыка в баре заглушила его голос, и ему пришлось умолкнуть.

Мы послушали первую группу. Потом на сцену вызвали какого-то юношу, он спел несколько поп-композиций, аккомпанируя себе на рояле. Трое парней, сидевших у нас за спиной, освистали его.

— Вы не могли бы вести себя повежливей, — обратилась к ним Александра.

В ответ донеслось грязное ругательство. Вуди, обернувшись, зарычал:

— Вы что-то сказали, козлы?

— Нарываешься? — отозвался один из них.

В мгновение ока Вуди вскочил и, невзирая на мольбы Александры, схватил парня за руку и резким жестом вывернул ее.

— Пойдем выйдем? — спросил Вуди.

Дрался он классно. Настоящий лев.

— Отпусти его, — приказала Александра, решительно бросаясь к ним и отпихивая Вуди обеими руками.

Вуди отпустил взвывшего от боли парня, и трое дружков почли за лучшее смыться. Пианист доиграл, и из репродукторов донеслось имя следующего исполнителя:

— Александра Невилл. Просим Александру выйти на сцену.

Александра, побелев, застыла на месте:

— Какой идиот из вас троих это сделал?

Идиотом был я.

— Я думал доставить тебе удовольствие.

— Удовольствие? Ты совсем спятил, Маркус?

Ее глаза наполнились слезами. Она окинула взглядом каждого из нас и крикнула:

— Почему вам обязательно надо вести себя как последние кретины? Почему вам обязательно надо все испортить? Зачем ты, Гиллель, корчишь из себя ученую обезьяну? Такой, как есть, ты гораздо лучше. А ты, Вуди, зачем лезешь, куда тебя не просят? Думаешь, я сама себя защитить не могу? Непременно надо было задираться с чуваками, которые ничего тебе не сделали? А ты, Маркус, завязывай наконец со своими дурацкими идеями. Зачем ты это сделал? Чтобы меня унизить? Радуйся, тебе удалось.

Она разрыдалась и выскочила из бара. Я побежал за ней, нагнал на улице и схватил за руку.

— Я это сделал, — вспылил я, — потому что Александра, какую я знал, никогда бы не сбежала из бара, она бы вышла на сцену и покорила весь зал. Знаешь, хорошо, что мы снова встретились, потому что я понял, что больше тебя не люблю. Девушка, какую я знал, давала мне мечту.

Я сделал вид, что возвращаюсь в бар.

— Я бросила музыку! — крикнула она, обливаясь слезами.

— Но почему? Это же была твоя страсть.

— Потому что никто в меня не верит.

— Я, я в тебя верю!

Она вытерла глаза тыльной стороной руки. Голос у нее дрожал.

— Это твои проблемы, Маркус. Ты мечтаешь. А жизнь — не мечтания!

— Жизнь одна, Александра! Одна-единственная, совсем коротенькая жизнь! Неужто тебе не хочется посвятить ее тому, чтобы осуществить свои мечты, вместо того чтобы тухнуть в дурацком университете? Мечтай, и мечтай о великом! Потому что выживают только самые великие мечты. Остальные смывает дождь и уносит ветер.

Она в последний раз растерянно взглянула на меня своими огромными глазами, а потом бросилась прочь и исчезла в ночи. Я в последний раз крикнул изо всех сил: «Я еще увижу тебя на сцене, Александра, я знаю! Я верю в тебя!» Но мне отозвалось только ночное эхо. Она исчезла.

Я повернул обратно к бару. Там что-то случилось: доносились крики, явно завязалась драка. Трое парней, прихватив еще троих, вернулись разбираться с Вуди. Я увидел, как шесть силуэтов наскакивают на кузенов, и ринулся вперед, вопя как оглашенный: «Банду Гольдманов не победить! Банду Гольдманов не победить!» Мы бились храбро. Четверых мы с Вуди вырубили быстро. Он был силен как бык, а я неплохо боксировал. Двое других лупили Гиллеля, мы прыгнули им на спины и несколькими точными ударами обратили в бегство; их приятели стонали на полу. Вдали послышалась сирена и крик: «Копы! Копы!» Кто-то вызвал полицию. Мы пустились наутек. Мы мчались сломя голову по ночным улочкам Ист-Хэмптона, бежали и бежали, пока не убедились, что опасность миновала. Выбившись из сил, сложившись пополам, чтобы отдышаться, мы посмотрели друг на друга: мы только что дрались не со шпаной, мы дрались с самими собой. Мы знали, что чувства к Александре превращали нас в братьев-врагов.

— Мы должны заключить договор, — заявил Гиллель.

И мы с Вуди сразу поняли, что он имеет в виду.

Под покровом темноты мы соединили руки и поклялись Бандой Гольдманов, что никогда не будем соперниками и каждый из нас отказывается от Александры.

Клятва Банды Гольдманов звучала во мне и спустя пятнадцать лет. После долгого молчания я, лежа под навесом дядиного дома в Коконат-Гроув, наконец произнес:

— Мы заключили договор, Александра. В то последнее лето в Хэмптонах Вуди, Гиллель и я дали друг другу обещание.

— Маркус, ты начнешь жить по-настоящему, только когда перестанешь ворошить прошлое.

Мы с минуту помолчали. Потом она прошептала:

— А если это знак, Маркус? А если мы не случайно снова встретились?

Всему есть начало, и всему есть конец, а книги часто начинаются с конца.

Не знаю, когда закрылась книга о нашем детстве: когда мы окончили школу или годом раньше, в конце июля 1997 года в Хэмптонах, в последний день летних каникул, за время которых наша крепкая дружба и клятвы в вечной верности разбились вдребезги, не выдержав нашего взросления.