"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Блэкхерст Дженни - Страница 664

— Ничего себе! — воскликнул дядя Сол, целуясь с Патриком. — Так это ты купил «Рай на Земле»?

Я видел, что кузены просто светятся от счастья: Александра снова с нами! Их чувства к ней легко читались в их жестах, в их возбуждении. Последний раз они виделись с ней в момент ее отъезда из Оук-Парка в Нью-Йорк, когда мы все четверо ревели белугами. Но для меня все было не так, как прежде.

Тетя Анита в тот же день пригласила Александру и Патрика на ужин; мы, все семеро, собрались в беседке, увитой кирказоном. Патрик Невилл сказал, что давно хотел купить дом в этом месте, и «Рай на Земле» подвернулся как нельзя кстати. Я не особо прислушивался к разговору. Я пожирал глазами Александру; мне казалось, что она избегает моего взгляда.

После ужина дядя Сол, тетя Анита и Патрик Невилл уселись с ликером у бассейна, а мы с Александрой и кузенами пошли прогуляться по улице. Было уже темно, но в воздухе стояло приятное тепло. Мы болтали о том о сем, Александра рассказывала про свою студенческую жизнь в Коннектикуте, в университете Мэдисона. Она еще толком не знала, чему себя посвятить.

— А музыка? — спросил Вуди. — Ты по-прежнему играешь?

— Меньше, чем раньше. Почти совсем времени нет…

— Жаль, — произнес я.

В ее глазах мелькнула грусть.

— Честно говоря, мне этого очень не хватает.

Встреча с ней разбила мне сердце. Меня до сих пор манил ее голос, ее лицо, ее улыбка, ее запах. В сущности, мне не очень хотелось снова ее видеть. Но она была нашей соседкой, и я плохо себе представлял, как смогу уклониться от встреч. К тому же кузены только про нее и говорили, а я не мог им рассказать, что произошло между нею и мной.

Назавтра она пригласила нас купаться у них. Я неохотно поплелся за Вуди и Гиллелем. Вода в океане была холодная, и после обеда мы сидели у их бассейна; он был куда больше, чем у Балтиморов. Она позвала меня помочь ей принести с кухни напитки, и мы оказались наедине.

— Маркикетик, я тебе хотела сказать… я очень рада тебя видеть. Надеюсь, ты не чувствуешь себя неловко; я — нет. Приятно, что мы можем оставаться друзьями.

Я надулся. Про дружбу раньше речи не было.

— Почему ты ни разу не дала о себе знать? — возмущенно спросил я.

— Знать о себе?

— Я часто бывал у дома твоего отца, в Нью-Йорке…

— У дома моего отца? Но, Маркус, чего ты от меня хочешь?

— Ничего.

— Не говори «ничего», я же вижу, что ты на меня сердишься. Ты сердишься, что я уехала?

— Возможно.

Она раздраженно вздохнула:

— Маркус, ты шикарный парень. Но мы больше не вместе. Я рада снова тебя видеть, и тебя, и твоих кузенов, но если тебе тяжело на меня смотреть и не мусолить прошлое, давай будем друг друга избегать.

Я солгал ей; сказал, что ничего не мусолю, что наш роман для меня почти ничего не значил и я про него почти забыл. Подхватил банки с газировкой и вышел на улицу к кузенам. Я снова встретил Александру, но это была уже не та Александра. Когда мы встречались в последний раз, она была еще моя. А теперь передо мной была цветущая взрослая девушка, студентка престижного университета, а я так и остался в своем тесном монклерском мирке. Я понимал, что должен ее забыть, но когда видел ее у бассейна в купальнике, ее отражение в воде превращалось в отражение в зеркале «Уолдорф-Астории», и воспоминания о прошлом неотвязно теснились в моей памяти.

В Хэмптонах мы все время проводили у Невиллов. Их двери всегда были для нас открыты, а великолепный «Рай» притягивал нас, как магнит. Я первый раз видел, чтобы владения Балтиморов уступали чьим-то еще: по сравнению с домом, который купил Патрик Невилл, летняя вилла дяди и тети выглядела Монклером в Хэмптонах.

Патрик Невилл с большим вкусом заново его обставил, полностью переделал кухню, а в подвале устроил хаммам. Заменил плитку в бассейне. Но фонтан, на который я мог любоваться без конца, сохранил — как и мощенную камнем дорожку, петлявшую среди кустов гортензии и ведущую к пляжу с белым песком, омываемому лазурным океаном.

После переезда в Нью-Йорк Патрик Невилл добился в своем инвестиционном фонде несомненного успеха; в соответствии с его достижениями выросли и его зарплата и вознаграждения. Он в самом буквальном смысле купался в деньгах.

Нас ослепляла красота «Рая», но торчали мы там главным образом из-за Невиллов. Из-за Александры, конечно, но и из-за ее отца; тот к нам очень привязался. В Оук-Парке он всегда хорошо относился к нам. Это был на редкость добрый и славный человек. Но в Хэмптонах он предстал нам с другой стороны: харизматичным, образованным, не боящимся риска. Мы с удивлением осознали, что нас к нему тянет.

Случалось, Патрик, открыв нам дверь, сообщал, что Александра отлучилась и скоро вернется. В такие минуты он усаживал нас на кухне и угощал пивом.

— Вы уже не мальчики, — говорил он, словно заранее отметая возможные возражения. — По сути, вы уже мужчины. Знакомством с вами можно гордиться.

Он открывал банки и протягивал всем по очереди, а потом чокался с нами и пил за наше здоровье.

Я понял, что в Банде было что-то необычное и его это привлекало. Он любил с нами поболтать. Однажды он спросил, чем мы увлекаемся. Мы стали наперебой кричать, что любим спорт, и девушек, и прочее, что приходило в голову. Гиллель упомянул политику, и Патрик обрадовался еще больше.

— Я тоже всегда очень интересовался политикой, — подхватил он. — А еще историей. И литературой. The empty vessel makes the loudest sound.[342]

— Шекспир, — опознал Гиллель.

— Точно, — просиял Невилл. — А откуда ты знаешь?

— Этот чувачок все знает, — гордо отозвался Вуди. — Он у нас гений.

Патрик улыбался; наше присутствие явно доставляло ему удовольствие.

— Отличные вы мальчишки, — сказал он. — Родители небось вами гордятся.

— Мои родители — мудаки, — любезно пояснил Вуди.

— Ага, — подтвердил Гиллель. — Я даже одалживаю ему своих.

Невилл как-то странно взглянул на нас, а потом рассмеялся:

— Нет, вы правда отличные парни! Еще пива?

В «Раю» нам было хорошо и уютно. Вскоре мы уже околачивались там не только целыми днями, но и по вечерам. Но я быстро почувствавал, что присутствие в Банде Гольдманов Александры мешало нам, Вуди, Гиллелю и мне, быть заодно во всем. Мне стоило большого труда держаться от нее на расстоянии: приходилось считаться с Вуди и Гиллелем, у которых взыграли гормоны. Они пожирали ее глазами, и я слишком ревновал, чтобы оставлять их с ней наедине. В бассейне я следил за ними. Смотрел, как они стараются ее рассмешить, смотрел, как Вуди подхватывает ее своими мускулистыми руками и бросает в воду, всматривался в ее глаза, пытаясь понять, не блестят ли они сильнее, когда переводит их на кого-то из кузенов.

С каждым днем моя ревность разгоралась все больше. Я ревновал к Гиллелю, к его обаянию, к его познаниям, к его непринужденности. Я прекрасно видел, как она на него смотрит, как касается его, и сходил с ума.

Первый раз в жизни меня раздражал Вуди: я всегда его очень любил, а теперь, бывало, ненавидел. Когда он, вспотев, стягивал футболку и обнажал свой скульптурный торс, она невольно им любовалась, а иногда даже отвешивала комплименты. Я отлично видел, как она на него смотрит, как касается его, и сходил с ума.

Я стал шпионить за ними. Если кто-то из них отлучался, во мне тут же вспыхивало подозрение. Я воображал себе тайные свидания и бесконечные объятия. По вечерам, когда мы сидели на террасе у Балтиморов и ужинали, дядя Сол спрашивал:

— У вас все в порядке, ребятки? Какие-то вы неразговорчивые.

— Все хорошо, — отвечал кто-нибудь из нас.

— А у Невиллов все нормально? Ничего нового, о чем мне стоило бы знать?

— Все нормально, просто мы устали.

То, что настораживало дядю Сола, было плохо скрываемым напряжением между членами Банды. Впервые за всю нашу совместную жизнь мы все желали такого, что не могли поделить на троих.