Человек-Паук. Майлз Моралес. Крылья ярости - Моррис Бриттни - Страница 11

Наверное, это все разница поколений.

Ручка обнаруживается там же, и я пишу:

С одной стороны, я благодарен маме за заботу. За многими моими сверстниками вообще никто не приглядывает и не следит, когда они приходят домой, не спрашивает, все ли у них хорошо. С другой, ей самой было бы лучше, если бы она считала, что со мной все в порядке. Я, Человек-Паук, не всегда могу точно сказать, где я и когда вернусь. Смены, которые я отрабатываю в центре П.И.Р., можно использовать как оправдание только днем. Видимо, придется выдумать, где я пропадаю ночью.

Я кладу записку маме на колени и улыбаюсь, когда она сопит и поворачивает голову на другую щеку.

– Спокойной ночи, мам, – шепчу я и направляюсь в сторону своей комнаты. Едва я берусь за ручку двери, как позади, из гостиной, раздается мамин голос:

– Майлз?

Я оборачиваюсь и вижу, как она всматривается в темноту коридора, стараясь меня разглядеть.

– Привет, мам, – шепотом здороваюсь я, пытаясь не разбудить бабулю: наши комнаты рядом. Я возвращаюсь в гостиную, встаю рядом с мамой и прячу руки в карманы. – Извини, что пришел так поздно. Я просто… заблудился.

Это неправда. В телефоне есть навигатор, да и домой позвонить было бы несложно. Пока мама не успела обратить на это внимание, быстро меняю тему.

– А потом я встретил Питера, а потом подумал, что успею слетать к Ганке и забрать свой рюкзак. – Чувствую мимолетный укол паники: я сказал «слетать», надеюсь, мама решила, что это в переносном смысле. – Я просто… я подумал, ты не будешь волноваться, раз я с ним.

Мама потягивается, подняв руки вверх и забыв о книге на ее коленях. Та стукается об пол, я поднимаю ее и переворачиваю.

– А что за книга? – спрашиваю у мамы. – Ты вдруг заинтересовалась политикой?

– Немного, – с едва заметной улыбкой признается она. – Ты ведь знаешь, я люблю работать на благо сообщества. В Бруклине я могла найти, где помочь волонтером. В библиотеке, в школе, в П.И.Р. Но сейчас, в незнакомом районе… пока я немного растеряна.

Удивленно моргаю. Мама? Растеряна? Быть не может.

Мама легко найдет, чем и кому помочь даже в сошедшем с рельсов поезде, который несется по полю к обрыву среди обледеневшего постапокалиптического пейзажа.

– Правда? – искренне интересуюсь я. – Но ведь бабушка тут уже долго живет. Разве она не может тебе что-нибудь посоветовать?

Мама кивает.

– Может, конечно. Она познакомила меня с организаторами местного отделения П.И.Р. Но даже с ними… Не могу спокойно спать, пока не выясню, могу ли помочь чем-то еще.

Ровно те же мысли мучили меня сегодня вечером, когда я задумался о своих суперсилах. Ненавижу чувство, что делаешь слишком мало. Оно пожирает живьем и складывается впечатление, будто это мне нужна помощь. Именно это я испытывал, когда стоял у гроба отца, а все подходили и хлопали меня по плечу, уверяя, что все наладится, что это пройдет и что боль со временем утихнет. В тот день я познакомился с Питером.

Точнее, в каком-то смысле мы были знакомы до этого, но тогда я впервые увидел его в обычной одежде. И понятия не имел, что наша настоящая первая встреча случилась при совсем других обстоятельствах: я тогда бросился защищать какого-то парня от двух негодяев, которые хотели его избить.

Даже когда Питер помогает, у меня никогда не возникает ощущения, что я заслуживаю жалости или ему со мной приходится нянчиться. Он вселяет в меня уверенность, что я могу достичь большего, вырасти над собой, что во мне скрыты глубины, которых я и сам не ведаю.

Мама зевает и поднимает взгляд на меня.

– Я за тебя беспокоюсь, Майлз. Здесь отличное место, но пока незнакомое. Просто… – Мама протягивает руку и проводит ладонью по моей щеке. Я прикрываю ее руку своей и улыбаюсь. – Я не знаю, что буду делать, если с тобой что-нибудь случится. Ты главное в моей жизни. Слышишь?

Я киваю и искренне отвечаю:

– Слышу.

– Беги спать. Andale, – подгоняет она меня на испанском, поднимаясь с кресла. – У нас обоих завтра важный день.

У меня начнется новый семестр, потому день важный. А у нее?

– Что ты такое собралась делать? – спрашиваю я через плечо с ухмылкой.

– Завтра подам свою кандидатуру на место в городском совете, – отвечает она. Я слышу по голосу, как она улыбается.

– Вот это да!

– Тш-ш-ш!

Ой, совсем забыл, что за стенкой спит бабушка.

– Извини, – шепчу я. – Но это… и правда здорово.

Мама отлично впишется в компанию деловитых политиков в дорогих костюмах, которых я то и дело вижу по телевизору. Костюмы ей идут больше. Обычно, даже сейчас, она ходит в кардигане с юбкой или брюками, и выглядит это очень по-домашнему. Но стоит маме накинуть пиджак, как она мгновенно превращается в настоящую хозяйку города.

– У тебя все получится, мам. И… папа тобой гордился бы.

Мама наклоняется и целует меня в лоб.

– Я люблю тебя, Майлз, – говорит она. – Никогда об этом не забывай.

– Я тебя тоже люблю, мам.

Мы расходимся по спальням. Я сворачиваюсь в клубок под одеялом и смотрю на луну за окном. Наушники наполняют мой мозг мелодичной музыкой, от которой я крепко засыпаю и всю ночь вижу во сне, как лечу по небу, раскачиваясь на паутине.

Глава 6

ОТ БРУКЛИНСКОЙ академии «Вижнс» наше общежитие отделяет приятная прогулка по двум кварталам, но Ганке вышел из дома уже двадцать минут назад, едва доев лапшу быстрого приготовления с яйцом. По плану мы должны встретиться прямо у школы, как только я сойду с электрички – то есть сейчас. Я прорезаю людской поток, заполонивший всю станцию до самого выхода, и вдруг краем глаза замечаю нечто неожиданное. Все рекламные плакаты на станции поменяли, и теперь на них говорится об одной и той же компании. Плакаты белые, как больничные стены. Название и лого – четко в центре.

«Террахил».

Опять.

Почему я теперь повсюду вижу одинаковые плакаты? Сначала в Гарлеме на стене, теперь в метро. Что дальше? Рекламный дирижабль?

Да неважно. Списываю обилие рекламы «Террахил» на неизбежный захват всех подходящих поверхностей заинтересованными корпорациями и иду дальше. Вгрызаясь во фруктовый батончик и отдаваясь музыке, играющей в наушниках, поднимаюсь по ступенькам и выхожу в уже не такой теплый, но солнечный осенний день. На тротуарах не протолкнуться, толпа слишком плотная даже по бруклинским меркам. На углу продавец прессы размахивает газетой и убеждает людей купить сегодняшний выпуск и быть в курсе всех новостей. Проходя мимо, бросаю взгляд на газету и вижу заголовок на первой странице: «В ГОРОДЕ ВИДЕЛИ ЧЕЛОВЕКА-ПАУКА В ШОРТАХ И КУРТКЕ».

Я в восторге: кто-то сфотографировал меня, когда я летел, цепляясь за паутину, в Проспект-парке, и кадр получился отличным. На снимке я держусь обеими руками за паутину, колени поджаты к груди, несусь, рассекая воздух – просто веселюсь.

Как обычный подросток.

Ну или вроде того.

Как подросток, которому достались способности генетически модифицированного паука.

– Эй, Майлз! – голос выделяется на фоне шума толпы и прорезает музыку в наушниках. Через дорогу вижу Ганке. Он активно машет мне рукой, и от этого край футболки с эмблемой Академии чуть задирается, немного обнажая живот. Я смотрю то Ганке в лицо, то на его вторую, опущенную руку. Такое ощущение, что он подключил к смартфону портативную радиостанцию через отверстие для наушников – ерунда какая-то!

– Эй, это что за рухлядь? – интересуюсь я.

Ганке с лукавой улыбкой качает головой.

– Когда узнаешь о способностях этой штуки, тебе уже не придет в голову язвить! – выкрикивает он.

Перехожу улицу. Рядом со мной несколько учащихся Академии «Вижнс», приехавших на той же электричке, тоже переходят дорогу. Наверное, как и я, живут не в Бруклине. Подхожу к Ганке, морально подготовившись слушать объяснения, которые он для меня приготовил. Если у него в руках оказывается какое-нибудь новое устройство, самое время насторожиться. Ганке протягивает мне темный корпус устройства, я разглядываю его секунд пять и возвращаю хозяину.