Герои умирают - Стовер Мэтью Вудринг - Страница 84

Пацан так точно подражает мимике Берна, когда тот впал в ярость от такого оскорбления, что я против воли начинаю хохотать; рассказанная парнем история заставляет меня потеплеть к нему, я думаю: «Как жаль, что я сам там не был, сколько я пропустил». Он, видя мою реакцию, повторяет рассказ снова и снова, каждый раз прибавляя все новые детали, так что мне наконец приходится его остановить. В конце концов, даже мысль о том, как Берн получил хороший заряд дерьма прямо в морду, перестает быть такой уж забавной… если ее повторить сотню раз.

Я смеюсь искренне, и все же вместе со смехом ко мне приходит одна мыслишка, неприятная, как тычок пальцем в ребра, призрак кинжального удара: а чего это она так хорошо без меня справляется? Наверное, где-то в глубине души я все же лелею надежду, что без меня она ничего не сможет сделать, что она нуждается во мне больше, чем сама готова признать. Может, я даже завидую тому, что, оказавшись один на один с Берном, который едва не убил меня на днях, и Ма’элКотом, который может раздавить меня, как муху, она выстояла и даже добилась своего. То есть она свободна и действует, так что беглецы, которых она покрывает, тоже живы и прячутся где-нибудь. И если бы не странный побочный эффект того заклятия, то мне бы и делать здесь было нечего.

– Ты знаешь, куда она могла завести Берна с Котами? – спрашиваю я. – И что она вообще делала в Промышленном парке?

Он пожимает плечами:

– Не-а. Хотя, кажись, кто-то мне чё-то говорил… не, не помню. А это что, важно?

– Да нет. Спасибо тебе, парень. Не в службу, а в дружбу: спустись вниз и пригляди там за величеством.

Парень сильно ударяет себя кулаком в кольчужную грудь в идиотском салюте, который придумали себе Подданные и который так любят демонстрировать при каждом удобном случае, закашливается от удара, потом гремит мечом: проверяет, хорошо ли клинок ходит в ножнах. Потом, исчерпав все поводы для того, чтобы торчать у меня на глазах, он поворачивается на пятках, неуклюже имитируя военный поворот «кругом», и поспешно выходит из комнаты. Я слышу, как он топает по рассохшемуся, пораженному сухой гнилью деревянному полу, и вспоминаю, как это – быть таким юным.

Безнадежно – моя юность осталась так далеко позади, как будто с тех пор я прожил несколько жизней. Я возвращаюсь к наблюдательному пункту у окна.

Тем временем у стадиона появился целый взвод регулярной тяжелой пехоты: солдаты обливаются потом под кирасами и, злые как собаки, бросаются на каждого встречного-поперечного, хватают прохожих, задают им какие-то вопросы, а то и затрещины отвешивают. Откуда-то с запада на солнце наплывает большое облако, значит скоро опять будет дождь. То-то солдатикам повезло – сначала испеклись на солнце в своих кирасах и потому были злые, теперь промокнут и замерзнут и тоже будут злыми, хотя и по другой причине; зато под рукой бесконечный запас Простолюдинов, на которых можно беспрепятственно срывать зло: мечта любого служаки.

– Хотя кое-что я помню, – вдруг начинает Таланн, так медленно и равнодушно, что, я думаю, часа два репетировала интонацию, прежде чем сказать. – О Паллас. Несмотря на заклятие этого, как-его-там. Я помню, как она сблизилась со всеми нами и как заботилась о каждом из нас, особенно о Ламораке.

Мне случалось получать хорошие удары под дых, в том числе от Профессионалов. Однажды я даже от самого Джерзи Купцщхина огреб, а он был тогда чемпионом мира в тяжелом весе. Так вот, ответственно заявляю: тогда мне не было так больно.

Да есть ли на свете хоть один человек, который еще о них не знает?

Я долго не отвечаю, смотрю на Ламорака, на его лицо, такое красивое и мужественное, прямо как у серфера, даже несмотря на все синяки и ушибы. Все его тело укрыто тряпками, а вот лицо на виду, и я наблюдаю, как подергиваются под опущенными веками его глаза; вот он стонет и мечется во сне, и я думаю: «Уж не Театр ли Истины ему снится? Надеюсь, что так».

– Да, – говорю я. – Она такая и есть. Заботливая.

– И она будет очень-очень, ну просто очень благодарна тебе за все, что ты сделал. – Она подается ко мне. – Особенно за Ламорака.

Еще минуту-другую я смотрю на Таланн, которая вдруг оказывается на расстоянии вытянутой руки от меня. Должен сказать, что, умытая, одетая в свободные брюки и тунику такого же кроя, как те, в которых я видел ее в ролике, взятом напрокат, она – одна из самых красивых и запоминающихся женщин, каких я имел удовольствие встречать в жизни.

И даже будь материя, из которой сшита ее одежда, достаточно плотна для того, чтобы предоставить больший простор работе мужского воображения – что в данном случае не так, – там, в Донжоне, у меня было время, чтобы оценить ее прелестные округлости, насладиться игрой мускулов на ее длинных ногах и аккуратной попке. Платиновые волосы, расчесанные и отмытые от грязи, сияют, образуя пронизанный солнцем ореол вокруг ее лица с изящно очерченными щеками и подбородком, покрытым нежным пушком. Она такая красивая и такая отважная, вернее, яростно-безрассудная, как все истинные герои, и такая умелая в бою, что я уверен – ее преданность благородному искусству убийства превосходит, наверное, даже мою. И мне стоит только протянуть руку, привлечь ее к себе, провести большим пальцем по нежной персиковой коже, и она моя.

Ее фиалковые глаза так глубоки, что в них можно утонуть. Я любуюсь ею, а она делает почти незаметное движение, выпячивая грудь так, что ее соски проступают сквозь тонкую ткань, привлекая мой взгляд.

Видал я соблазнительниц и посноровистее – вот только не помню когда и где.

Так вот она что затеяла – закинула удочку и ждет, не клюнет ли рыбка на ее наживку, а то, что она сказала про Ламорака сейчас, не более чем рыбацкая хитрость – так хлопают по воде, чтобы напугать рыбу и заставить ее плыть прямо в сети. А я-то, идиот, уши развесил.

Наверное, я и правда идиот, раз не хочу склевать наживку у такой прелестной рыбачки.

– Хватит, – говорю я ей. – Я все о них знаю.

Она округляет глаза:

– О ком – о них?

– О Ламораке и Паллас. О том, что между ними есть.

Мое признание ее ошарашило.

– Ты знаешь? Тогда почему ты… как ты… ну, в смысле, они же это… а ты такое сделал…

Какой-то силач влез неизвестно как в мой череп и начал дубасить меня кулаком по глазам сзади. Нет, не кулаком, а шипастым моргенштерном.

– Давай не будем об этом, пожалуйста.

– Но вы?.. Кейн, прости меня за настойчивость, но у вас с Паллас… всё? В прошлом?

Тип в моей голове сменил моргенштерн на бензопилу, и ее вой рвет мне уши.

– Она так думает.

– Кейн…

Ладонь, которую она кладет мне на плечо рядом с повязкой, закрывающей трапециевидную мышцу спины, оказывается теплой, сильной и такой нежной, что я чувствую, как ее тепло проникает в мою плоть и развязывает узлы, которыми она стянута изнутри. Я окунаюсь в ее фиалковый взгляд и… Нет, это не простое кокетство и даже не простое заигрывание. Она предлагает мне нечто куда более соблазнительное и неотразимое, чем просто секс. Она предлагает мне понимание.

– Тебе, наверное, больно.

Но я делаю вид, что не понимаю:

– Да нет, река все промыла. Рана, скорее всего, не воспалится.

Но ее не проведешь. Она снова устраивается в позу воина, подогнув под себя обе ноги, и смотрит на меня со сверхъестественным спокойствием.

Я пожимаю плечами, и острая боль пронзает пострадавшую мышцу. Я размеренно дышу, призывая монашескую версию мыслевзора – упражнение в самоконтроле. Силач с бензопилой потихоньку удаляется – он все еще там, внутри моей черепной коробки, и в то же время далеко, боль в плече унимается тоже. Я начинаю сосредоточенно массировать распухшее колено, жалея, что под рукой нет пакета со льдом. Только сосредоточившись на этой внешней ране, довольно болезненной, я могу снова вернуться к той, что у меня внутри.

– То, что происходит между Ламораком и Паллас, касается только их двоих, – тихо говорю я. – Я здесь ни при чем.

Таланн умудряется выразить недоверие, не изменив выражения лица.