Герои умирают - Стовер Мэтью Вудринг - Страница 48

– Мы тоже так думали. Но как вы объясните вот это?

Студийный логотип исчез с экрана, и на его месте возникло лицо посла Монастырей, увиденное глазами Кейна, а из громкоговорителей раздался его голос: «Тот, кто делает мирную революцию невозможной, сделает кровавую революцию неизбежной».

«О боже! Только не это», – пронеслось в голове у Кольберга.

Логотип вернулся.

– Вот это уже политика, если не сказать больше – призыв к свержению правительства, государственная измена. Вы знаете, кого он тут цитирует.

Кольберг торопливо мотает головой:

– Нет-нет, конечно же нет.

– Вот и хорошо.

Кольберг опускает глаза и видит мокрые пятна на своих штанах там, где только что лежали его ладони. Он сплетает пальцы и так стискивает руки, что становится больно.

– Я… э-э-э… сам смотрел эту сцену вместе с другими первоочередниками, и у меня сложилось впечатление, что Кейн не вкладывал в эти слова никакого политического смысла…

– Вы осознаете, насколько пагубным станет обращение Актера такой популярности и влияния, как Кейн, к политически мотивированному насилию против авторитарного правительства? Что случится, если во внутренних монологах он начнет оправдывать разрушение полицейского государства? Здесь чувствуются отголоски дела Буркхардта; если, глядя на Кейна, кто-то начнет проводить подобные параллели на Земле, это неминуемо приведет к взрыву.

– Да, но ведь…

– Кейн часто клянется Тишаллом, тем самым Богом, чьим пророком был Буркхардт.

Кольберг ничего не сказал, да и говорить ему было нечего.

– Кейн дрейфует в сторону социальной критики, ниспровергающей устои.

– Что?

И снова картинка на экране сменилась, показав выжженное пограничье Королевства Арго, каким его видел Кейн, и зазвучал его внутренний монолог: Наши Рабочие куда хуже: у зомби, по крайней мере, не видно искр глубоко погребенной жизни – ни интеллекта, ни воли, ничего такого. У Рабочих они есть, и это делает их до того трагичными, что жуть берет.

Логотип вернулся на место.

– Рабочие – осужденные преступники, Администратор, превращенные в киберорганизмы затем, чтобы они в таком виде трудом искупили тот вред, который они нанесли обществу. Слова Кейна можно истолковать как призыв пожалеть преступников, а также в них можно увидеть намек на то, что смерть предпочтительнее жизни в качестве Рабочего.

– Но это внутренний монолог…

– Для них смерть может быть предпочтительнее жизни; но их смерть вредна для нас. Рабочие обеспечивают функционирование существенной доли мировой экономики.

– Монолог, – сказал Кольберг с таким нажимом, что у него даже пузо затряслось от собственной смелости, – это чистый поток сознания; именно это делает Кейна таким мощным и эффективным Актером. Монолог отражает как его эмоциональные и бессознательные реакции, так и процессы его рационального мышления. Если заставить его обдумывать политический подтекст каждой сказанной им фразы, это помешает ему играть!

– Его игра – не наша забота. Возможно, вам следует подбирать Актеров из тех, чьи эмоциональные и бессознательные реакции отличаются большей социальной ответственностью.

После небольшой паузы нейтральный голос заговорил несколько медленнее:

– Вам известно, что отец Кейна, Дункан Майклсон, более десяти лет содержится в отдельной камере глухонемого барака социального лагеря Бьюкенен? И знаете за что? За подстрекательство к мятежу. Яблоко от яблони недалеко падает, Администратор.

Шершавый язык Кольберга прилип к пересохшему нёбу, а одинокая капелька пота сползла со лба и ужалила его в левый глаз. Он опустил голову, сморгнул слезу, которая омыла глаз, и сильно прикусил язык, чтобы наполнить рот слюной и заговорить.

– Что я должен сделать?

– Мы даем вам право экстренного извлечения Актера. Соответствующая кнопка на вашем рабочем месте в отделе технического обслуживания Кавеи уже активирована. Нашим первым намерением было потребовать немедленного отзыва Кейна, однако мы приняли во внимание потенциальную прибыль от текущего Приключения. – Голос стал жестким. – Но в этом Приключении не должно больше быть и намека на призывы к неповиновению, вам понятно? Мы приказываем вам лично отслеживать каждую минуту Приключения; все остальные ваши обязанности передайте другим. На вас возлагается личная ответственность за политический и социальный аспекты этого Приключения. Когда Кейн либо убьет Ма’элКота, либо погибнет, пытаясь это осуществить, это будет результатом личной вражды, вы понимаете? И никаких больше дискуссий о политической мотивации с экрана. Так же однозначно должны трактоваться условия контракта Кейна: Студия не поддерживает и уж тем более не спонсирует заказные убийства. Мы создаем развлекательный контент, не более, но и не менее. Вам понятно?

– Понятно.

– На волоске висит не только ваша карьера, Администратор. Любое серьезное нарушение нашей директивы приведет к тому, что этим займется Социальная полиция.

Кто-то словно вонзил ледяной кинжал Кольбергу в сердце, и от него во все стороны пополз холод.

– Мне понятно.

Экран погас.

Кольберг долго сидел, неподвижно глядя в серую плоскость экрана, но вдруг вздрогнул, как человек, рывком проснувшийся от кошмара, – что, если Кейн уже покинул дворец, что, если он уже онлайн, где творит, говорит или хотя бы думает что-то такое, что разрушит его, Кольберга, жизнь?

Он вскочил на ноги и смахнул крошки со своей блузы, потными ладонями пригладил волосы и тяжело двинулся к двери собственной ложи.

Вчера ему угрожал Майклсон; сегодня угроза пришла от Кейна. Пора, решил про себя Кольберг, надавать этому ублюдку по рукам.

«Дай мне только шанс, – думал он, – одну крошечную причину, которая будет достаточно весомой в глазах Совета, и ты у меня получишь. Ты у меня дождешься».

День третий

– Иногда мне кажется, что ты по-настоящему уважаешь только силу.

– А что, есть что-то еще?

– Вот видишь? Об этом я и говорю – ты не отвечаешь серьезно, отшучиваешься, увиливаешь от ответа. Это потому, что тебя не волнует то, что волнует меня. Вещи, которые важны для меня, действительно важны…

– Что, например? Справедливость? Я тебя умоляю! Честь? Все это абстракции, которые мы выдумали сами, чтобы прикрыть ими неприятную реальность главенства силы, а еще чтобы заставить людей ограничивать самих себя.

– А как же любовь? Она менее абстрактна, чем справедливость?

– Шанна, ради всего святого…

– Забавно – стоит нам завести разговор об абстракциях, и он заканчивается ссорой. Ты заметил?

– Мы не ссоримся.

– Да? А что же мы тогда делаем? Может быть, сейчас мы ссоримся не из-за справедливости или любви, но в том, что мы ссоримся, я не сомневаюсь.

1

Над влажной от дождя Ареной ярус за ярусом поднимались древние каменные скамьи с проходами между ними. Гигантское ступенчатое сооружение походило на мишень в какой-то игре богов. Внутренние стены, которые отделяли Арену от трибун, были когда-то высотой с три человеческих роста. И хотя время и едкий угольный дым сталелитейного завода из расположенного неподалеку Промышленного парка не пощадили их, на красноватой каменной поверхности, некогда выкрашенной охрой, еще можно было различить параллельные шрамы от диамантовых когтей драконимф, пятна химических ожогов от яда из хвостовых жал виверн и мелкие выбоины от арбалетных стрел, пущенных когда-то в спину удирающим гладиаторам.

Над нижними рядами, примерно на одной трети своей высоты, цирк был опоясан кольцом писсуаров, век назад построенных для зрителей, ныне давно умерших. Впрочем, писсуары были разбросаны по всему городу – реликты времен Короля-Хама, Тар-Меннелекиля, который затеял такие масштабные работы по благоустройству общественных пространств, что едва не пустил по миру всю страну.