Перековка судьбы (СИ) - Колючий Александр - Страница 25

— Ну что, — тихо сказал я, обращаясь не то к Тихону, не то к самой кузнице. — Попробуем ещё раз? Только теперь — по всем правилам.

**Друзья, если понравилась книга поддержите автора лайком, комментарием и подпиской. Это помогает книге продвигаться. С огромным уважением, Александр Колючий.

Глава 12

Утро встретило меня не пением птиц и не робкими лучами рассвета. Оно встретило меня запахом решимости. В кузнице царила напряжённая, деловая тишина. На одной стороне, на чистой мешковине, была аккуратно сложена горка измельчённой и обожжённой болотной руды. На другой, в деревянном ведре, покоился наш главный козырь — ослепительно-белый, тончайший порошок негашёной извести. Проблема и решение. Болезнь и лекарство.

Моя самоуверенность, которая привела к катастрофе, испарилась без следа. На её место пришла холодная, сосредоточенная ярость инженера, который нашёл ошибку в своих расчётах и теперь был намерен провести повторный эксперимент, исключив все возможные погрешности.

— Сегодня, господин? — тихо спросил Тихон, входя в кузницу. В его голосе не было благоговения, только тревога. Он был свидетелем моего провала, и это пошатнуло его веру. — Снова?

— Снова, — твёрдо ответил я. — Но на этот раз всё будет иначе. В прошлый раз я действовал наобум, как алхимик, смешивающий зелья наугад. Сегодня у нас будет точный рецепт. Мы будем работать по протоколу.

Я показал ему свои новые весы — простую конструкцию из доски, верёвки и двух деревянных чаш. Для Тихона это была очередная странная игрушка. Для меня — инструмент точности, который должен был отделить нас от провала.

Я начал методично создавать «загрузочные пакеты». В большое деревянное корыто я отмерил три части руды. Затем — три части нашего первоклассного древесного угля. И, наконец, самую важную часть — одну, точно отмеренную часть белого порошка флюса. Я тщательно перемешал всё это лопатой, чтобы флюс равномерно распределился по всей массе шихты.

«Никакого глазомера. Никаких „примерно“, — звучал в моей голове холодный голос. — Только точные соотношения. Температура, время, состав шихты. Инженерия не терпит приблизительности. Я уже получил свой урок. Повторять его я не намерен».

Мы снова разожгли наш сыродутный горн. Я тщательно контролировал прогрев, не давая огню разгораться слишком быстро. Когда печь загудела ровным, низким гулом, я скомандовал начинать.

Начался долгий, утомительный процесс загрузки. Тихон подносил вёдра с подготовленной смесью, я аккуратно, слой за слоем, засыпал её в раскалённое жерло. Это была методичная, почти ритуальная работа. Я неотрывно следил за горном, за каждым изменением в его дыхании. И на этот раз я знал, на что обращать внимание.

Цвет пламени, вырывавшегося из верхнего отверстия, был другим. Не грязновато-жёлтым, как в прошлый раз, а чистым, ярким, с отчётливыми голубоватыми языками.

«Полное сгорание углерода, — с удовлетворением отметил я. — Значит, температура максимальна, а побочных реакций меньше. Система работает в штатном режиме».

Запах тоже изменился. Едкий сернистый смрад, который преследовал нас во время прошлой плавки, почти исчез. Воздух был горячим, но чистым.

Но главный момент истины был впереди. Выпуск шлака.

Через несколько часов, когда, по моим расчётам, процесс восстановления железа должен был быть в самом разгаре, я крикнул Тихону:

— Готовься! Сейчас будем выпускать грязь!

Я взял длинный железный прут, обмотав его конец тряпкой, и подошёл к лётке у основания горна. Сердце колотилось. Сейчас всё решится. Я с силой пробил глиняную заглушку.

И из отверстия полилось чудо.

Это была не та густая, вязкая, тёмная масса, что еле ползла в прошлый раз. На этот раз из лётки вырвалась быстрая, жидкая, ослепительно-белая раскалённая река. Она текла легко и свободно, как вода, унося с собой всю ту «грязь», которая погубила нашу первую плавку.

— Получилось… — прошептал Тихон, глядя на этот огненный поток с открытым ртом. — Гляньте, господин… течёт…

Я позволил себе первую за день улыбку.

«Получилось! — мысленно ликовал я. — Эвтектика! Флюс сработал идеально, снизив вязкость и температуру плавления силикатов и фосфатов. Разделение прошло успешно! Чистая победа химии над примитивной реальностью!»

Мы продолжали поддерживать жар ещё около часа, чтобы частички восстановленного железа, теперь освобождённые от шлакового плена, успели как следует «свариться» между собой в единый ком. Наконец, я дал команду остановить меха. Яростный рёв горна сменился тихим, умиротворяющим гудением остывающих углей.

Атмосфера в кузнице была звенящей от нетерпения. В прошлый раз на этом этапе нас ждало горькое разочарование. Что будет сейчас?

Мы, не дожидаясь полного остывания, снова принялись разбирать переднюю стенку горна. Горячие кирпичи падали на пол. И вот, когда мы убрали последний ряд, мы увидели её.

Картина была разительно другой. В ложе из тлеющих, вишнёвых углей лежало не уродливое, спёкшееся месиво. Там лежал единый, плотный, губчатый ком металла, светящийся ровным, здоровым, вишнёво-красным цветом. Он выглядел чистым и цельным.

— Это… это оно? — дрожащим голосом спросил Тихон. — Настоящее железо?

— Оно самое, — выдохнул я, чувствуя, как по телу разливается волна эйфории.

С помощью двух пар самых больших клещей мы с огромным усилием подцепили этот раскалённый, тяжёлый ком. Он весил не меньше пуда. Мы выволокли его из печи и с гулким, мощным, победным «БУМ!» водрузили на главную наковальню.

Настало время для финального акта. Нужно было проковать крицу, уплотнить её, выбить последние остатки шлака, которые могли остаться в её порах.

Мы взяли молот и кувалду. Я занёс свой молот деда над раскалённым комом.

— Бей, Тихон! — крикнул я. — Сильно, но в ритм!

Я нанёс первый удар.

Звук был совершенно другим. Не глухой, хрустящий звук разрушения, как в прошлый раз. А глубокий, мощный, сочный, упругий «БАМ!». Звук настоящего, ковкого металла.

С каждым ударом из пористой массы вылетали снопы огненных искр — это мы выдавливали последние капли жидкого шлака. Крица не крошилась. Она поддавалась. Она уплотнялась, обретала форму. Мы работали вдвоём, как единый механизм. Я наносил частые, направляющие удары своим молотом, а Тихон, по моей команде, обрушивал на заготовку всю мощь тяжёлой кувалды. Кузница наполнилась оглушительным, ритмичным, победным звоном.

Мы работали до полного изнеможения, вкладывая последние свои силы, пока крица не остыла до тёмно-красного цвета, когда ковать её стало уже бесполезно. Мы оставили её на каменном полу, и она медленно темнела, превращаясь из красной в серую.

Я подошёл к остывшему бруску. Он был уродлив, покрыт толстым слоем окалины, бесформенен. Но он был нашим триумфом. Я опустился на колени и, несмотря на жар, коснулся его рукой, почувствовал его вес, его плотность, его скрытую силу.

«Вот оно. Я держу это в руках, — пронеслось в моей голове. — Этот кусок металла ещё утром был болотной грязью и белым камнем. А теперь — это железо. Чистое железо. Созданное не по воле богов или какой-то непонятной магии. Созданное моим умом. Моим расчётом. Моим трудом. В этом чужом, враждебном мире».

В этот момент я впервые почувствовал себя не пришельцем, не жертвой, не инженером в долгой и очень странной командировке. Я почувствовал себя творцом. Кузнецом.

Я посмотрел на свои руки, перепачканные сажей, и на лежащий передо мной брусок металла. И широкая, усталая, но абсолютно, безгранично счастливая улыбка появилась на моём лице.

Первая и самая сложная часть моего производственного плана была выполнена. Я получил свой собственный металл.

Утро после нашего триумфального получения железа было наполнено чувством почти безграничного могущества. Я стоял в своей кузнице и с откровенной отцовской гордостью смотрел на остывший, тёмный брусок прокованной крицы. Это был не просто кусок металла. Это был символ. Символ того, что мой разум, мои знания из другого мира, способны покорять материю даже здесь. Я чувствовал себя победителем. Я думал, что самая сложная часть позади.