Сборник "Самая страшная книга 2014-2024" (СИ) - Скидневская Ирина Владимировна - Страница 97

— Мама, это я.

— Входи, дорогой, что случилось? — Она чуть приподнялась на кровати. Я подошел ближе, поправил ей подушку и присел рядом. Здесь пахло хворью.

— Не знаю, мам, — помолчав, сказал я.

— Ну, говори уж, раз пришел.

Я посмотрел на нее, и ком встал в горле. Понятно, что ей скоро шестьдесят, но как же это поразительно и страшно — вдруг замечать, что твоя мама превратилась в старушку. И дело не только в отекшем лице, больных слезящихся глазах и морщинах вокруг них. Она устала.

— Что-то происходит, — я перевел взгляд на луч солнца, ползущий по одеялу, — но я никак не возьму в толк, что именно и даже… когда именно.

Я замолк, мама не проронила ни звука. Пришлось продолжать.

— Прошлой ночью… — Я запнулся. — Мама, ты помнишь тот случай? Бабушка оставила меня в подвале из-за того, что я запачкал книгу…

— Конечно, помню. Я глаз тогда не сомкнула!

— Ты помнишь, что я рассказывал потом?

— Ты говорил о крысах, кажется…

— Нет, мам.

— Ну, тогда я не помню. В любом случае, у тебя был шок…

— Мама, я рассказывал тебе о звуках, которые слышал в подвале, и это не были крысы.

— Ты был так мал, Андрей, да и сколько лет прошло!

— Этой ночью я слышал в коридоре те же звуки. Ну, или почти те же… И Марина что-то такое говорила; мне кажется, она тоже видела или слышала!..

— Успокойся, Андрюш. — Она положила теплую ладонь поверх моей. Мне хотелось плакать. Бессилие разрывало изнутри. Мы долго сидели в тишине. Мама гладила мою руку. Я подумал, что больше ничего не услышу, да и сам не знал, что сказать, поэтому решил уйти. Но мама неожиданно заговорила:

— Знаешь, этот дом стоит на болоте. В свое время болото осушили и засыпали. Но что-то такое здесь осталось. Твой отец не знал про болото, когда ему выделили землю. Он вообще о многом не знал. — Она резко прервалась, и я поднял, наконец, глаза. По щекам ее стекали слезы. Я ждал.

— Здесь обитает память, сынок. Понимаешь? Злая память. Есть вещи, которые должны были умереть, но они живут. А твой отец… он был хорошим человеком. Жестоким, но хорошим.

— Мам, я вообще не понимаю…

— Все, Андрюш, иди.

Я поднялся в недоумении и досаде. Я не знал, как себя повести.

— Нет, постой, Андрей, — Мама утерла слезы, — Ты плохо спишь? Вот возьми, это успокоительное, две таблетки подействуют как снотворное.

И, взяв с тумбочки, протянула мне пластинку с таблетками.

— Возьми, — повторила она настойчиво, — И, Андрей, то, что я тебе сказала… Это безобидно. Это просто память.

Потом я сидел в комнате один, обедал с Мариной и бабушкой в тишине, латал крышу. Все в каком-то отупении, отрешенности, заторможенности. В сон не клонило, разве что солнечный свет казался ярким до рези в глазах. К концу дня я здорово утомился и уснул сразу после ужина, без всяких таблеток. Разве что проснулся засветло с головной болью и промучился около часа или двух, ворочаясь без сна.

Мрачный, с кислой миной на лице, я снова поднялся раньше всех. Перехватил бутерброд на кухне и опять полез на крышу. К обеду я уже закончил и сидел на крыльце с сигаретой, размышляя, за что теперь взяться. Покосить лужайку, выкорчевать гнилой пень, подправить сарай… Я придумывал дела и занимался ими, не давая себе отдыхать. Так миновал день. Заторможенность прошла, но осталось чувство отчужденности. Несмотря на всю свою деятельность, я словно вернулся в состояние, которое переживал после развода с женой. Я еще не мог уяснить, что означают совершенные мной открытия, и будут ли они иметь последствия. Дни были похожи друг на друга. Иногда бабушка посылала меня в поселок прикупить свежего молока, хлеба и масла, обычно это делала Марина, но в последнее время она стала совсем плоха, отсиживалась в своей каморке около кухни. Мама спускалась все реже. Если бы не мое присутствие, бремя хозяйства полностью легло бы на плечи бабушки. С ней мы почти не разговаривали. Несколько раз по вечерам я принимал успокоительное, чтобы крепче спать. Сны мои тогда были зыбкими, но продолжительными, их содержание почти не сохранялось в памяти, оставляя после себя только след тревоги и подавленности. Помню, что пытался вырваться, но кошмар только гуще налипал на меня. Где-то все громче с каждой ночью кричала женщина. И однажды я проснулся.

Крик был настоящий.

Я вскочил в темноте и, не одеваясь, рванул к двери, выбежал в коридор. И тут же чуть не упал — впереди, дальше поворота на лестницу, мерцал огонек, а над ним висело белое искривленное лицо с огромными выпученными глазами. Хватаясь за стену, я отступил было к своей комнате, но тут снизу вновь донесся протяжный женский крик, перешедший в рыдание. Я сделал пару неуверенных шагов вперед. Зловещий лик не двигался, и жуткие блестящие буркалы устремляли свой взор куда-то в сторону. Огонек, освещающий лицо, дрожал. Наконец я сообразил, что это пламя свечи, и подошел ближе. Немигающие глаза уставились на меня, и мне вновь стало не по себе, хоть я и понимал, что передо мной бабушка. Она выглядывала из — приоткрытой двери своей спальни, держа в левой руке подсвечник. Во взгляде ее смешались безумная злоба и ужас; казалось, она не в своем уме. Блеснул нагрудный крестик, висящий поверх ночной рубашки. В правой руке она сжимала небольшой пистолет. Двигаясь вперед, я перешел к другой стене, стараясь держаться подальше от старой женщины, и свернул на лестницу, ведущую вниз.

Теперь я пожалел, что так поспешно кинулся на крик. Свет бабушкиной свечи остался наверху, вокруг вырос непроницаемый мрак. Я брел, цепляясь за перила, потом — за стены и предметы мебели. Нащупал выключатель, щелкнул им; бесполезно, электричества не было. Натыкаясь на стулья, прошел через столовую к кухне, здесь свернул в коридорчик с двумя дверьми: слева — в спальню Марины, справа — в подвал. Левая дверь, похоже, была открыта, и из помещения изливалось слабое бесцветное сияние… Внезапно вновь завопила женщина, звук впился в уши. Яркий свет прыгнул из комнаты, и в течение секунды я видел на стене ужасающую тень — силуэт, бьющийся в конвульсии, короткие руки и ноги, огромная шарообразная голова. Затем поток света метнулся обратно, заскакал внутри комнаты и, наконец, погас. Я почувствовал, как что-то коснулось моей босой ступни, и отдернул ногу. Рядом в темноте плакала женщина.

— Марина! — Я на ощупь добрался до двери. — Ты где?

Тут слабый свет зажегся снова, и я увидел Марину: она лежала у стены, спрятав лицо. В ее руке дрожал маленький электрический фонарик.

— Марина, успокойся, пожалуйста, все хорошо… — Я опустился рядом с ней на колени, приподнял за плечи, чтобы она села. Марина повиновалась, не переставая всхлипывать и не подымая головы. Я взял у нее фонарь и осмотрел комнату. Смятая постель, одежда на спинке кровати, комод. Не обнаружив ничего подозрительного, я вновь повернулся к Марине. Длинная ночная рубашка на ней задралась, яркий луч фонарика выхватил из тьмы обнаженные полные ноги, покрытые мелкими гематомами. Я не смог отвести глаз, уставившись на них, а Марина продолжала прятать лицо в волосах. Это были точно такие же синяки, как те, что остались у меня на руке после ночи в подвале.

— Марина, расскажи мне, пожалуйста, что здесь было? Кто это сделал, а?

Она только затрясла головой.

— Ну я прошу тебя!

И Марина вдруг зашипела сквозь стиснутые зубы:

— Он дверь открыть не может… наверху они запираются на ночь… а он хочет… наверх хочет!.. И я ему ведь не нужна, я ему ничего не сделала! — Она злобно выкрикивала слова — Он дверь открыть не может! Все из-за них! Они запираются, они трусливые, а я одна… раньше иногда в коридоре натыкалась… иногда, а потом чаще… а потом из-за комода стал вылезать… холодный, такой холодный…

Речь Марины вновь стихла до шепота, стала неразборчивой. А я поднялся на ноги и подошел к комоду. Громоздкий и ветхий, он был неплотно прислонен к стене, я посветил фонариком в проем. Паутина, пыль, рваные обвисшие обои и еще какой-то сор внизу. Упершись хорошенько в пол, я толкнул комод. Грозя развалиться, комод поддался и сдвинулся, я продолжал давить. Под ноги посыпались щепки, остатки плинтуса. Я остановился и направил фонарик вниз. В стене открылась дыра, довольна большая, с ладонь.