Льдинка - Варго Александр - Страница 56

Норвежец принял свою излюбленную позу (скрещенные руки на груди) и спросил:

– Вам нравится наблюдать за ее страданиями?

С несчастным видом Тима покачал головой.

– Тогда думайте, – голос Тух-Туха вдруг стал жестким, им словно можно было резать металл. – С Дильсом я пока не говорил, у него нервы на пределе. А ты самый уравновешенный из них, кроме того, она твоя подруга. Но решать что-то нужно.

Не дожидаясь ответа от Тимы, он ушел.

Ближе к вечеру начался настоящий кошмар – Яна стала кричать. Она кричала так, что у Тимы кровь смерзалась в ледяные хрусталики, а на голове шевелились волосы. Бледный как простыня, Костя выскочил наружу, зажимая руками уши. Все остальные неподвижно сидели в каком-то жутком оцепенении, будто их закатали в лед. После очередного затишья лица немного расслаблялись, они надеялись, что девушка сама устала от собственных воплей, но перерыв оказывался незначительным, и все начиналось заново. Хуже того, она кричала уже беспрерывно, на одной высокой ноте, и Тима молился, чтобы у нее порвались голосовые связки или она потеряла сознание, но эти страшные вопли не прекращались, и ему начинало казаться, что они будут длиться бесконечно, пока они все не сойдут с ума. Затем крики перешли в захлебывающийся безумный смех. Антон не выдержал и забрался в один из лазов. Костя нетвердой походкой вышел за ним. Один лишь Тух-Тух спокойно посматривал на палатку, шумно допивая чай. В какой-то момент Тима встретился с ним глазами.

«Ты говорил с другими о нашем разговоре?» – безмолвно спросил он.

Тима отвел взгляд, и на лице норвежца за-играла презрительная улыбка. Смех оборвался, сменившись криками, и они становились все громче и яростнее, Яна уже не кричала, она орала, ОРАЛА так, словно ее тело разрывали плоскогубцами, а раны поливали уксусом. Дильс выпрямился, взял фонарь и неуверенно направился к палатке.

«Она сожрет его, – откуда-то выплыла у Тимы идиотская мысль. – Она долго голодала, но теперь обед сам пришел к ней. Але, месье, кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста…»

– Нож! – раздался голос Дильса, и Тима вздрогнул. – Принесите кто-нибудь нож!!!

Нож?! Зачем ему понадобился нож? Лицо Тух-Туха озарилось плотоядной ухмылкой:

– Полагаю, он собирается не колбасу там резать.

Он медленно достал свой нож с костяной рукояткой и двинулся к палатке. Злата бросилась ему под ноги.

– Нет! – закричала она, но Тух-Тух без труда (и вместе с тем мягко) отодвинул ее в сторону.

Тима сидел как каменный истукан, не в силах пошевелить пальцем; зажал уши руками, но кошмарные крики все равно были слышны. Что они собираются делать? Он встал. Стряхнул с колен и рукавов крошки, которых там, в общем-то, не было. И пошел туда, откуда доносился нечеловеческий вой.

Из палатки уже вылезал Тух-Тух, вид у него был недовольный, словно там внутри он ожидал увидеть еще кучу алмазов. Следом за ним выполз Дильс. Между тем крики стали стихать, им на смену пришли жалобные завывания.

– Мы разрезали на ней одежду, – сказал Дильс. Лицо его было землистого цвета, руки тряслись мелкой дрожью. – Она ей… давила.

Сам не понимая, что он делает, Тима вырвал у Дильса фонарь и заглянул внутрь. Его тут же окатила тяжелая волна спертого воздуха, но то, что предстало перед его взором, оказалось куда хуже вони. Лежащее внутри тело уже с трудом можно было назвать человеческим. Гора рыхлого мяса, слегка колышущегося, на стеганых штанах и свитере длинные надрезы, наружу вывалились огромные морщинистые складки. Он смотрел, не в силах пошевелиться от этого зрелища. Неужели эти серые испещренные морщинами мешки и есть тело Яны?! Он видел темные вены, проступающие на складках, и его чуть не вырвало. Лица Яны он не видел, но, сказать откровенно, был безумно рад этому. Она что-то замычала, и палатка затряслась – вероятно, она отлежала бок и решила перевернуться.

Вне себя от ужаса, Тима вылетел наружу и наткнулся на Дильса с Тух-Тухом.

– … говорил с Тимофеем, – объяснял норвежец Дильсу, и он понял, о чем шла речь.

– Нет, – ответил Дильс.

– Это уже не человек, – напирал Тух-Тух, с явной неохотой пряча нож.

– Не тебе решать ее судьбу, – сказал Дильс и пошел успокаивать Злату.

– А кому, Дильс?! – крикнул ему вслед норвежец, но тот не ответил.

– Вы изрезали ее одежду? – спрашивала Злата, и, когда Дильс кивнул, она задала вполне логичный вопрос: – Но она же замерзнет?

– Для нее это уже не так важно, – сказал Тух-Тух.

Глаза Златы загорелись такой необузданной яростью, что даже Тух-Тух отпрянул.

– Ничего не видишь, кроме своих камней?! Да будь ты проклят, и весь твой род! И будь проклят тот день, когда мы нашли тебя! Нужно было оставить тебя подыхать в снегу!

– Спасибо за ласковые слова. – Тух-Тух быстро взял себя в руки. – А насчет моих потомков можешь не беспокоиться – у меня никого нет. Был сынок, да и тот отдал концы.

Яна закричала снова. Тима тихо застонал, приказывая держать себя в руках. Когда же закончится этот кошмар?!!

Ночь тянулась бесконечно. Антон спал в палатке Дильса, Тима и Злата всю ночь провели снаружи, изредка Злата заглядывала к Яне. Оно (называть то бесформенное существо с толстыми складками человеческим именем у Тимы не поворачивался язык) что-то громко бормотало, чавкало, потом стонало, и стоны эти напоминали завывания смертельно раненой медведицы, нашпигованной пулями, потом хихикало и снова бормотало, и весь этот ужас повторялся снова и снова, как пленка, которую постоянно прокручивают с самого начала.

Где-то полшестого утра Тима согрел чаю. К тому времени оно притихло, он только видел, как слегка дергаются бока палатки. Если бы оттуда доносились охи и вздохи, он бы решил, что там уединилась любвеобильная парочка. Тима сел рядом со Златой.

Они молча сидели возле догорающей свечи, каждый думал о своем. Злата вспоминала Аммонита, подаренный им хрусталик лежал в кармане, и она нет-нет да касалась его пальцами, чувствуя его приятную гладкую поверхность. Она вспоминала его любовь к ней, чистую и непосредственную, как любовь ребенка к своей матери, безо всяких условностей, когда любят не за что-то, а просто потому, что ты есть…

Тима тоже думал. Нет, он не любил Яну, но ему было искренне жаль девушку. Но больше всего его угнетало абсолютное бессилие, невозможность чем-то помочь, как-то ослабить страдания Яны. Может, Тух-Тух прав и ей нужно помочь уйти?

То он, то Злата бросали тревожные взгляды на подрагивающую палатку. Вскоре шевеления прекратились, и наступила тишина.

– Вы давно туда… – Тима с трудом сглотнул подступивший комок, – заглядывали?

– Где-то полчаса назад, – шепотом ответила Злата.

Внезапно раздался странный звук, он был каким-то мокрым, словно на пол упала влажная тряпка. Они переглянулись. Звук повторился, затем еще и еще.

– Что там происходит? – охрипшим голосом спросил Тима.

– Она умирает, – еле слышно промолвила Злата. – Иди, буди остальных.

Тима хотел возразить, с чего она взяла, что Яна умирает, но, лишь посмотрев на лицо Златы, все понял.

Хоронить Яну было негде. К этому времени она была настолько большая, что ее было невозможно протиснуть ни в один лаз. Да и какой смысл ее куда-то тащить, если весь проход, ведущий к свету, затянут искрящейся паутиной, которая резала даже металл? Ее просто положили в самый дальний угол, замотав в несколько слоев полиэтилена.

Злата вычищала палатку, едва сдерживая слезы.

Прежде чем вынести тело Яны наружу, палатку пришлось разобрать. Тима не хотел это вспоминать, потому что ничего более ужасного в своей жизни он не видел. Он чувствовал, что еще немного, и он тронется умом, поэтому упорно гнал от себя тошнотворные воспоминания о последних минутах, когда он видел Яну.

Она не просто умерла. Она распухла до такой степени, что уже перестала походить на человека и больше напоминала жабу, надутую соломинкой, только невероятно громадных размеров. Ее кожа не выдержала внутреннего давления и просто треснула одновременно в нескольких местах, и все внутренности выползли наружу. Лица Яны никто не видел – Злата укрыла его свитером, сказав, чтобы никто не смотрел на нее.