Доктор Торндайк. Тайна дома 31 в Нью Инн - Фримен Ричард Остин - Страница 2

– Вероятно, – сказал я наконец, – не мое дело, кто пациент и где он живет. Но как вы собираетесь это сделать? Меня поведут с завязанными глазами, как в бандитское логово?

Он слегка улыбнулся и явно испытал облегчение.

– Нет, сэр, – ответил он, – мы не станем завязывать вам глаза. У меня снаружи карета. Не думаю, что вы из нее много увидите.

– Хорошо, – сказал я, отрывая дверь, чтобы выпустить его. – Буду с вами через минуту. Вероятно, вы не можете мне сказать, что с пациентом?

– Нет, сэр, не могу, – ответил он и вышел к своей карете.

Я положил в сумку несколько лекарств на чрезвычайный случай и диагностические инструменты, выключил газ и вышел через операционную. Карета стояла у обочины под присмотром кучера, на нее с глубоким интересом смотрел мальчик. Я тоже посмотрел на нее со смесью интереса и неодобрения. Большая карета из числа тех, какими пользуются путешествующие коммерсанты; обычное стеклянное окно заменено деревянными ставнями, призванными скрыть ящики с образцами товаров, дверь, закрывающаяся на ключ снаружи.

Когда я вышел, кучер открыл дверцу и держал ее открытой.

– Сколько продолжится поездка? – спросил я, вставая на ступеньку.

Кучер на мгновение задумался и ответил:

– Мне потребовалось полчаса, чтобы приехать сюда.

Услышать это было приятно. Полчаса туда и обратно, полчаса у пациента. При таких темпах я буду дома в половине одиннадцатого, и вполне вероятно, вернувшись, я найду другого посыльного, нетерпеливо ждущего меня. Пробормотав проклятие мистеру Грейвзу и тревожной жизни временного заместителя, я вошел в непривлекательный экипаж. Кучер немедленно захлопнул дверь и запер ее, оставив меня в полной темноте.

У меня осталось одно утешение – трубка в кармане. Я набил ее в темноте и, закуривая от восковой спички, воспользовался возможностью осмотреть внутренности моей темницы. Неприглядная тюрьма. Состояние побитых молью синих подушек говорило, что они давно не использовались регулярно; покрывающая пол клеенка в дырах; никакой внутренней фурнитуры нет. В то же время очевидно, что карету тщательно готовили к этой поездке. Внутренняя ручка дверей, очевидно, удалена; деревянные ставни закреплены так, что их нельзя раскрыть; к фрамуге под каждым окном прилеплены бумажные полоски, очевидно, скрывающие имя и адрес изготовителя кареты или ее предыдущего владельца.

Наблюдения дали мне достаточно пищи для размышлений. Этот мистер Вайсс, должно быть, очень добросовестный человек, если сопровождает свое обещание мистеру Грейвзу такими чрезвычайными мерами. Очевидно, простое следование букве закона не удовлетворяло его чувствительную совесть. Конечно, если у него не имелось причин разделять неестественное стремление мистера Грейвза к секретности, потому что невозможно предположить, будто эти меры предпринял сам пациент.

Следующие выводы из размышлений были несколько тревожными. Куда меня везли и с какой целью? Мысль о том, что меня везут в какое-то логово преступников, где меня ограбят и могут убить, я отбросил с улыбкой. Воры не разрабатывают тщательные планы, чтобы ограбить таких бедняков, как я. У нищеты в этом отношении свои преимущества. Но есть другие возможности. Воображение, подкрепленное некоторым опытом, подсказывало немало ситуаций, в которых врача можно привлечь – принуждением или без него, – чтобы он стал свидетелем или даже участником какого-нибудь незаконного действия.

Такие размышления, не слишком приятные, занимали меня во время этой необычной поездки. Ее монотонность прерывали и другие отвлечения. Например, я с большим интересом заметил, что, когда одни чувства временно не действуют, другие компенсируют это отсутствие, усиливая свою восприимчивость. Я сидел в полной темноте, которую нарушало лишь неяркое свечение тлеющего табака в моей трубке, и, казалось, был полностью отрезан от внешнего мира. Но это не так. Дрожание кареты, с ее жесткими пружинами и окованными железом колесами, точно и определенно передавало характер дороги. Гул гранитной брусчатки, подпрыгивание на мостовой, крытой щебнем, гладкий шорох деревянного покрытия, толчки и повороты при пересечении рельсов – все это очень узнаваемо и позволяет представить себе общий характер местности, через которую я проезжал. А слух дополнял подробности. Гудок буксира говорил о близости реки. Неожиданное и краткое гулкое эхо сообщало о проезде под железнодорожным переездом (кстати, за время поездки это происходило несколько раз), а когда я услышал знакомый свисток железнодорожного дежурного и пыхтение отходящего локомотива, я так ясно представил себе тяжелый пассажирский поезд, отходящий от станции, словно увидел его при свете дня.

Я только успел докурить трубку и выколотить пепел о каблук ботинка, как карета пошла медленнее и вошла в какой-то крытый переход, о чем я мог судить по гулким звукам эха. Потом я услышал, как за нами закрылись тяжелые деревянные ворота, и мгновение или два спустя дверцу отперли и открыли. Я, мигая, вышел и увидел крытый, вымощенный булыжниками проход, ведущий, очевидно, к конюшне, но было темно и у меня не оставалось времени делать наблюдения: карета остановилась перед открытой дверью, в которой стояла женщина, держащая зажженную свечу.

– Это доктор? – спросила она с отчетливым немецким акцентом и заслонила рукой огонь свечи, всматриваясь в меня.

Я ответил утвердительно, и она воскликнула:

– Я рада, что вы пришли. Мистер Вайсс тоже будет рад. Входите, пожалуйста.

Я вслед за ней прошел по темному коридору в темную комнату, где она поставила свечу на комод и повернулась, собираясь уходить. Но у двери остановилась и оглянулась.

– Не слишком хорошая комната, чтобы приглашать вас войти, – сказала она. – У нас сейчас беспорядок, но вы должны нас простить. Мы очень тревожимся о бедном мистере Грейвзе.

– Значит, он болеет уже какое-то время?

– Да. Небольшое время. С перерывами, понимаете. Иногда лучше, иногда не так хорошо.

Говоря, она пятилась в коридор, но не ушла сразу. Я соответственно продолжал спрашивать.

– Он не обращался к врачу?

– Нет, – ответила она, – он всегда отказывался показаться врачам. Для нас это было большой бедой. Мистер Вайсс всегда расстраивался из-за этого. Он будет так рад, что вы пришли. Пойду скажу ему. Будьте так добры, посидите, пока он к вам не придет.

И с этими словами она ушла.

Мне показалось немного странным, что, учитывая тревогу и явную чрезвычайность происходящего, мистер Вайсс сам не ждет меня. И когда прошло несколько минут, а он все не появлялся, положение стало казаться мне еще более странным. После поездки в карете мне не хотелось сидеть, поэтому я проводил время, осматривая комнату. А комната необычная: грязная, заброшенная и, очевидно, неиспользуемая. На пол неаккуратно брошен поблекший ковер. Посредине комнаты небольшой побитый столик, три стула, накрытые плетенками из лошадиных волос, и комод – вот и вся обстановка. На заплесневевших стенах ни одной картины; на окнах со ставнями нет занавесок; темная, свисающая с потолка паутина, как память о поколениях пауков – все говорит о месяцах заброшенности и невнимания.

Комод – неуместный предмет мебели для того, что кажется столовой, – как самый хорошо освещенный, привлек мое особое внимание. Старый, из почерневшего красного дерева, побитый, в последней стадии разрушения, но первоначально был явно предметом с особыми претензиями. Жалея о его печальном состоянии, я с интересом осмотрел его и едва увидел в углу ярлычок с печатной надписью «Лот 201», как услышал шаги на ступенях. Мгновение спустя дверь открылась, на пороге стояла темная фигура.

– Добрый вечер, доктор, – сказал незнакомец низким спокойным голосом с отчетливым, хотя и не сильным немецким акцентом. – Прошу прощения за то, что заставил вас ждать.

Я немного чопорно принял извинение и спросил:

– Полагаю, вы мистер Вайсс?

– Да, я мистер Вайсс. Вы очень добры, что пришли к нам так издалека, вечером и не возражали против нелепых условий, на которых настаивал мой бедный друг.