Тысяча шагов в ночи - Чи Трейси - Страница 2

– Простите, отец. – Она низко поклонилась. Какой бы громкой и своенравной девушкой она ни была, Миуко не желала причинять отцу боль. – Прошу, простите меня.

Вздохнув, он наклонился и поцеловал ее в макушку, как делал это с тех пор, как Миуко была ребенком.

– Ты – моя единственная дочь. Уже простил.

Она искоса взглянула на него.

– А будь у вас другая дочь, вы бы, скорее, затаили обиду?

Рохиро усмехнулся и подтолкнул ее по направлению к Старой Дороге.

– Прочь с моих глаз! И поскорее. Никто не в безопасности после недоброго часа.

Она побрела в палисадник, едва не задев кусты камелии кончиком зонта.

– До сумерек еще больше часа! – выкрикнула она.

– Лучше не рисковать, – ответил Рохиро. – Кузен моего двоюродного деда знавал когда-то воина, которого изловили на закате и который вернулся с вывернутой назад головой.

– Что? – засмеялась Миуко.

Рохиро покачал головой.

– Это было ужасно. Сперва его бросила жена, а затем он переломал обе ноги, преследуя ее. В итоге он попытался перерезать себе горло, но не смог найти подходящий ракурс…

У Миуко закралась в голову мысль, что уход жены должен был ясно дать понять мужу, что она не желает быть преследуемой, но девушка достаточно хорошо знала своего отца, чтобы понимать: он просто скажет ей, что она упускает суть.

Суть, конечно, заключалась в следующем: безопаснее всего находиться в пределах человеческих границ на рассвете и закате, когда завеса между Адой и Аной – миром смертных и миром духов – стирается. Мать Миуко всегда остерегалась этих недобрых часов, потому что именно тогда демоны накидывались на путешественников, охотясь за их жирной промасленной печенью; упыри являлись в зеркалах, чтобы красть человеческие лица, а призраки проскальзывали в дверные проемы, чтобы свернуть шеи ничего не подозревающим прохожим.

Мать Миуко была настолько суеверна, что отказывалась переступать порог во время рассвета или заката. Она даже хранила кукол-духов на чердаке, писала благословения паукам, плетущим паутину в ванне, оставляла мелко измельченную яичную скорлупу для тачанагри [3], что жили в стенах постоялого двора.

Кроме того, однажды вечером она своровала лошадь и ускакала в сумрак, в то время как ей следовало принести воду для чайника на ужин, оставив девятилетнюю Миуко и ее отца наблюдать, как остывает рис на столе.

Поскольку ее мать предпочла бросить вызов сумеркам, вместо того чтобы провести еще одно мгновение со своей семьей, Миуко подозревала – не без доли горечи, конечно, – что ее мать, вероятно, вовсе не была такой суеверной.

– Я вернусь до захода солнца, – заверила Миуко отца.

– Со всеми чашками в целости и сохранности?

– Не обещаю! – Вновь поклонившись, она покинула палисадник и вприпрыжку отправилась в путь через деревню. Она проходила мимо опустевших и обвалившихся домов, взглядом отмечая сошедшие с петель двери и мышей, снующих между расщелинами в фундаменте, словно фиолетовые духи удачи. Для кого-то другого внешний вид деревни мог показаться тревожным, но для Миуко, что росла среди подобного запустения, он был прекрасен в своей обыденности.

Раздающееся поскрипывания половиц, проседающих в землю.

Медленные поползновения виноградных лоз вдоль стен.

Миновав центр деревни, Миуко побежала по проторенной гравийной тропинке, известной как Старая Дорога, которая в прошлом служила главным маршрутом в Удайву, столицу Авары. В древние времена деревня Нихаой, что находилась всего в полудне пути от города, принимала у себя путников всех мастей: дворян с их вассалами, распутных монахов, нищих, цирковые труппы, которые хвастались вспыльчивыми гадалками и танцующими духами енотов, а также, как минимум в четырех случаях, незамужних женщин.

Примерно триста лет назад после Эры Пяти Мечей тогдашний йотокай[4], – самый высокопоставленный военный офицер Авары, уступавший властью только императору и, по сути, правящий суверен, – приказал построить Великие Пути, чтобы объединить королевство. За прошедшие столетия движение на Старой Дороге сократилось, а Нихаой вошел в длительный период упадка: таверны начали закрываться; конюхи, сапожники и торговцы вынуждены были прекратить свое дело; фермеры покидали поля, оставляя те зарастать и загнивать, а правительственные эмиссары, которые когда-то были богаты и самодостаточны в своих прекрасных павильонах, переместились на другие, более перспективные посты.

С тех пор ничего в Нихаое не осталось нетронутым разрухой: ни горстка лавок, ни храм, где обитали четыре угрюмых жреца, ни даже врата духов, служившие границей деревни. Целые вереницы насекомых прокладывали длинные дорожки вдоль колонн, образуя извилистые лабиринты под облупившейся алой краской. Лишайники цеплялись за балки. Гравюры, которые каждый год должны были перекрашиваться в священные чернила оттенка индиго, чтобы обновить их защитную магию, потускнели и стали бледного и неэффективного оттенка.

Пусть Миуко и старалась не делать этого, но не могла не думать о своей матери и о том, как той удалось добраться до врат. Это наделало столько шума в крохотной деревеньке, что даже породило слух, что жена Отори Рохиро на самом деле была тскегайра[5] – дух жены, принимающий человеческое обличье и заманивающий смертных в брачные сети.

Несмотря на то что Миуко не верила в подобные вещи как таковые, она не могла не размышлять о том, что в ее матери действительно крылось нечто странное и необузданное, нечто, что сейчас струилось по венам Миуко со стремительной скоростью, словно живительный ручей или южный ветер.

Вопреки собственной воле, она не могла не интересоваться тем, как выглядела ее мать верхом на той украденной лошади, чья грива и хвост были столь темными, как река ночью. Оглянулась ли ее мать хоть раз, с бледным в свете луны лицом, прежде чем умчаться в дикую лазурную даль, словно воин из древних сказаний или королева теней и звездного света?

Как мелодраматично! Разозлившись на себя, Миуко пнула камень, отправив его в ближайший валун с гулким стуком, который эхом пронесся над руинами деревни.

Не имело никакого значения, как выглядела ее мать, колебалась ли она или нет, результат был один – она ушла. Миуко и ее отец остались брошены, как и вся деревня Нихаой.

С тех пор как мать Миуко сбежала, границы уже единожды ужесточались, поскольку дела у людей не ладились, а семьи покидали деревню в поисках более благоприятных условий, но гончар напрочь отказался переезжать, потому что и он, и его жена утверждали, что дух их мертвого сына по-прежнему обитает в печи. Мальчик, возможно, и разбивал иногда вазу или церемониальную урну, но дух в целом оставался общительным и добродушным ребенком, и никто из них не был готов пожертвовать своей счастливой семьей ради чего-то столь незначительного, как безопасность.

Впрочем, сложившаяся обстановка особых неудобств не доставляла, потому что при дневном свете миля по Старой Дороге, где не наблюдалось оживленного движения, чтобы привлекать таких неблагонадежных типов, как разбойники с большой дороги или хищные монстры, была едва ли опасна. Миуко, более того, наслаждалась возможностью размять ноги и, поскольку в запасе у нее оставался целый час до наступления сумерек, не имела причин для беспокойства.

Оставив врата позади, она бодро зашагала вдоль Старой Дороги, петлявшей через заброшенные поля. Во времена Эры Пяти Мечей эти равнины стали местом великой битвы, когда могущественный клан Огава напал на Удайву – на цитадель своих врагов, Омайзи, – и был истреблен здесь же. В детстве Миуко мечтала покопаться в здешних полях наряду с мальчишками своего возраста, выискивая ржавые наконечники стрел и обрывки ламеллярных доспехов, но правила приличия запрещали ей этим заниматься. А наслушавшись ужасающих историй о воинах-призраках, восставших из-под земли, Миуко решила, что играть в доме, пожалуй, куда приятнее.