Мой чужой дом - Кларк Люси - Страница 63

В голосе столько желчи, что я отступаю еще на шаг.

– Откуда ты узнала пароль?

– С твоего жесткого диска, – отвечает сестра, кивая в сторону ящика с электроприборами.

Вот, значит, как она это провернула! На жестком диске есть все пароли, в том числе данные для входа в Облако, на страницу «Фейсбука» и логины электронных ящиков. У Фионы был доступ ко всему. Какой ужас…

Я знаю ее тридцать три года. Ее привычку в последнюю секунду менять заказ в ресторане. Девчачью манеру держать голову высоко над водой при купании в море. Мы вместе бегали в магазин выбирать конфеты…

Часть меня бунтует: «Не может твоя сестра такое сделать!» Увы, может. Еще как может. В ней безжалостность журналиста. Умение сосредоточиться без эмоций на основной задаче. Нацеленность на успех, воля к победе.

Теперь в фокус переходят эти черты. Я в ярости сжимаю и разжимаю кулаки. Это же Фиона открыла сундук и запустила прямой эфир из пустого кабинета – маленькое послание, предвестник грядущих бед. До чего она изобретательна в своей злости! Провернула все перед собранием книжного клуба.

– Боже, – снова осеняет меня. – Мертвый мотылек… – Так и вижу, как она стоит на пороге, рассматривая воротник. – К пальто приколола его ты.

– Да, – говорит сестра.

Ее темные глаза пусты, взгляд еще непроницаемее, чем обычно.

– Ты прикрепила его на место маминой броши.

– А ты не помнишь? Мама купила брошь в день публикации ее первого рассказа. Она ничего себе не позволяла, берегла каждый пенни, чтобы у нас была новая обувь и сумки не хуже, чем у других детей. Я так радовалась, что мама наконец себя побаловала! Я спросила, почему она выбрала серебряного стрижа? А она сказала, что когда пишет, то будто парит… – И поджатыми губами Фиона бросает мне: – Ты не заслужила носить эту брошь.

– Значит, ее забрала ты.

– Да.

– Но на этом не остановилась, – повышаю я голос, в горле клокочет гнев. – Ты приколола мотылька на место броши! Бред… полный бред!

В изгибе лежащего на столе пресс-папье, мерцая, отражается свет. Я беру в руки прохладный стеклянный шар, провожу пальцем по выбитой щербинке.

– А пресс-папье… – говорю я.

Я ведь делилась с Фионой предположением, что в кабинет кто-то заходил и расколол пресс-папье. А она презрительно засмеялась. «Это лишь твое воображение».

Но воображение оказалось ни при чем.

– Ты его разбила. – При мысли о недостающем осколке, загадочным образом очутившемся на полу спальни, я еще крепче сжимаю в ладонях синий шар. Нет, не с подошвы обуви он туда попал – его целенаправленно воткнули в мягкий ковровый ворс, прямо перед зеркалом. – А осколок спрятала в ковре, в том месте, где я, по твоим расчетам, буду стоять.

– Именно. – В твердом голосе ни капли сожаления.

Подлости исподтишка, скрытые угрозы, непостижимая жестокость замысла…

Воздух в комнате сгущается так, что не вдохнуть. Под ногами качается пол, кружатся стены. Родная сестра намеренно, по своей воле, причиняла мне боль, снова и снова…

Вес стеклянного шара оттягивает ладони, палец вжимается в щербатую выемку.

В темных радужках Фиониных глаз я вижу ненависть.

Рука отходит назад, натягиваются жилы.

Взгляд сестры упирается в пресс-папье, в недвусмысленно изогнутое запястье. Ее брови изумленно взмывают вверх, и спустя миг Фиона резко приседает, закрывая лицо руками.

Я с силой швыряю шар, но, когда он срывается с кончиков пальцев, меня разворачивает инерцией.

По стеклянной стене разбегаются трещины. Расколотые фрагменты будто склеены паутиной в совершенный морозный узор.

В полной тишине отчетливо слышен тонкий свист морского ветра, сочащегося в узкие щели разбитой стены.

– Ты хотела бросить это в меня… – Грандиозности в голосе Фионы поубавилось.

А я думаю о часах, что провела в этом кабинете, пытаясь искупить свою вину и создать роман, достойный позаимствованного у матери. О словах, над которыми трудилась, шлифовала, сомневалась и переписывала.

– Ты удалила мою рукопись? – спрашиваю я и сама знаю ответ.

Фиона обшарила мои файлы, почтовые ящики и облачное хранилище накануне сдачи книги – чтобы сделка точно сорвалась.

– Все копии, до единой.

Стиснув зубы до боли в челюстях, я запрокидываю голову, из горла вырывается глухой, сдавленный стон.

– Что тебе надо? – Я иду через комнату к столу и хватаю мамину рукопись. – Хранишь черновик как залог? Выжидаешь удачный момент, чтобы показать его прессе и опозорить меня публично? Хочешь оповестить людей о том, что я обманщица? Или тебе нужно другое? Деньги? Возмездие? В чем дело, Фиона?

– Посмотри конверт.

Я достаю из-под листов конверт, переворачиваю – он адресован моему редактору, Джейн Райли.

– Я хочу, – говорит сестра, – чтобы ты сама отправила ей мамину рукопись.

Я зажмуриваюсь, пытаясь представить, чем мне это грозит. Все экземпляры книги, разумеется, изымут из оборота. Состоится суд. В результате финансовый крах. Меня никогда больше не опубликуют. Все, кто мне близок и дорог, узнают неприглядную правду.

– По-твоему, я бы выбрала такую жизнь по своей воле? – интересуюсь я, открывая глаза. – Да, мне хотелось писать… но в других обстоятельствах. Я мечтала о доме, о детях, о браке…

– Ты не раз делала выбор, – отрезает Фиона. – Ты сотни раз лгала в мелочах. Жила во лжи и навсегда ее увековечила. А последствия затронули всех нас! Не передергивай, не строй из себя жертву.

– Думай, как тебе нравится. Убеждай себя, что все было заранее рассчитано и распланировано. Но, по-моему, ты сама знаешь – подобное не в моем духе. – Я меряю ее тяжелым взглядом. – А в твоем.

Я прижимаю пачку исписанных листов к груди: эти строки – плоды многочасовых трудов матери, а чернильные кляксы – минуты ее раздумий, когда она, прервавшись, упиралась кончиком пера в страницу.

Сначала при перепечатывании романа я намеревалась его подправить, создать свою историю, но ничего не вышло – слишком отчетливо звучала интонация, каждое слово било в яблочко, каждое стояло на своем месте. Ни прибавить, ни убавить. Рукопись в полном блеске раскрывала мамин талант, ее гениальность и чуткость – настоящая жемчужина среди сохраненных мною памятных вещей.

И лучше бы эта жемчужина никогда не попадала мне в руки.

Глава 37

Эль

Фиона требовательно протягивает руку.

– Отдай.

Я не шевелю даже пальцем.

Брови сестры резко изгибаются, словно говоря: «Немедленно!»

Повернувшись к Фионе спиной, я начинаю шарить в ящике стола. Где же? Должно быть здесь… Вот он, пластиковый прямоугольник! Я быстро подношу его к краю рукописи, кручу большим пальцем металлическое колесико – и оно высекает ровный желто-голубой язычок пламени. Достаточно подержать зажигалку несколько секунд…

Бумага вспыхивает. Нижний угол рукописи чернеет и закручивается. Пламя ползет выше и выше, пожирает слова, предложения, абзацы. Когда огонь хорошо разгорится, брошу пачку в металлическую мусорную корзину под столом.

Фиона, как ни странно, не трогается с места – не кричит, не пытается меня остановить…

– Ты и правда думаешь, что это единственный экземпляр?

Разумеется, у нее есть копии! План продуман до мелочей. Ничего не упущено из виду. Языки пламени начинают лизать мои пальцы. От неожиданности я с воплем отбрасываю горящую рукопись.

Подожженные страницы парят в воздухе, словно огненные крылья, а я остолбенело смотрю, как они, скручиваясь, опускаются на деревянный пол.

Кабинет ярко озарен бумажным костром.

Черт! Надо затушить пламя хотя бы подошвами! Я топчусь по горящим листам, невзирая на жар, опаляющий лодыжки. Погасив одну страницу, бросаюсь к следующей, вдавливая огонь каблуками в пол, но едва справляюсь с одной, разгорается новая.

У меня же на кухне огнетушитель! Сбегать за ним вниз – одна минута. Я кидаюсь к двери, но сзади испуганно кричит Фиона.