Мой чужой дом - Кларк Люси - Страница 61

Утро застало меня на последней странице. За окном щебетали птицы, сигналил сдающий назад фургон, шумел мусоровоз. Физически я устала, но душа моя пела. Вот так мама! Какой роман написала! Мне не терпелось поделиться с Фионой.

Отложив рукопись, я пошла в душ. Надо было прийти в себя, разложить мысли по полочкам. Кроме того, до встречи с литературным агентом оставалось всего несколько часов.

Когда на голову полилась вода, я увидела у ног свежую каплю крови. Расплывшись под моим загипнотизированным взглядом в кляксу, она быстро утекла в слив. Свой цикл я изучила хорошо и чутко реагировала на малейшие изменения в самочувствии; тупая боль в пояснице или ощущение легкой вздутости в животе означало: скоро начнется. Лучше заранее знать, что организм снова тебя подвел, чем дожидаться красного доказательства.

В этом месяце я пропустила обычные признаки – даже немного размечталась… Не знаю почему. То ли смены в кафе выдались особенно загруженные, то ли отвлекло волнение из-за встречи с издателями.

Два с половиной года попыток. Двадцать девять циклов – каждый раз исход один. Пора было менять картину будущего, в которой я до сих пор рисовала себя матерью. Раз не суждено мне раскладывать по подушкам крохотные пижамки с цыплятами или учить пухлого малыша азам безопасного перехода через дорогу, значит, надо искать возможности стать кем-то еще.

Выключив воду, я завернула в полотенце влажные волосы и вернулась к ноутбуку. От агента уже пришло взволнованное сообщение: «Готовы поразить издательство новой идеей?» Что ж, возможно, моя судьба – стать писателем.

В этот миг я ощутила внутреннюю связь с матерью, ее ласковый взгляд – будто она дарила мне стопку исписанных страниц, говоря: «Возьми! Осуществи мечту!»

В конце концов, агенту надо отправить всего пару абзацев, самую суть маминой истории. Больше мне ничего и не понадобится, главное – показать, что задумки у меня есть.

Поступок не казался ни судьбоносным, ни даже задающим направление. Я быстро набрала два коротких абзаца, натянула униформу и пошла на работу.

– Я пошла на работу, – продолжаю я объяснять Фионе. – Безо всякого чувства вины. Да, я отправила мамин сюжет, но книга-то уже написана. Долгих восемнадцать месяцев я трудилась над собственным романом, и редактор им заинтересовался.

Фиона неподвижно сверлит меня взглядом.

– В тот же день, чуть позже, агент сообщил мне по телефону, что издательство готово сделать предложение.

Позвонили в рабочее время. Прислонившись спиной к двери кладовой, вне себя от ликования, я прижимала телефон к уху. Меня распирало, ноздри щекотал аромат нового, великолепного, будущего, без черного фартука вокруг бедер и посудомоечной машинки с грязными чашками.

Я слушала агента, сосредоточенно кивая. Только бы не оборвалась связь – этот жизненно важный звонок!

– Издательству понравился ваш роман. Сказали, что язык красивый, свежий, но идея… слабовата для текущей ситуации на рынке. Сюжет чересчур спокойный, не продашь – нечем зацепить читателей. А вот в замысел второй книги они просто влюбились! Говорят, то, что надо.

Волшебное ощущение подъема, переполнявшее грудь, резко сдулось, выбив воздух из легких.

– Итак, что вы думаете? – радостно спросил агент, уверенный в моем положительном ответе.

Серьезный контракт с крупным солидным издательством – это ведь мечта любого писателя. Как признаться агенту, что замысел второй книги, в который влюбились редакторы, – чужой? И сделка по первому роману сорвется, и литературный агент уйдет.

Но мне так хотелось опубликовать свою книгу! История на девяносто тысяч слов – сколько сил в нее вложено! А кучка людей в стеклянном лондонском небоскребе обсудили на совещании литературные тренды, модные обертки и решили, что мой роман не годится для продажи. В отличие от крошечного отрывка, наспех набитого перед выходом из дома в электронном сообщении.

И они были правы.

Я смотрю на Фиону.

– Я приняла предложение. Решила, что это только начало. Мамина книга поможет мне подписать первый контракт с издательством, а затем я вернусь к собственным историям.

Мне давали пятнадцать тысяч фунтов аванса. Кто бы мог подумать, что агент продаст права на книгу по всему миру! За мамину историю бились в три тура двенадцать издательств Германии. Редакторы из Голландии забрасывали меня, как выражался агент, «любовными письмами», расхваливая свои издательства и объясняя, почему надо выбрать именно их. Американский редактор уже инструктировала иллюстраторов по обложке романа, который станет бестселлером наступающего лета.

– Я словно нажала кнопку «Пуск» – и пошла цепная реакция, которую невозможно остановить, – продолжала я. – От меня ждали интервью. Были организованы рекламные туры. Мне приходилось рассказывать, где я черпаю вдохновение для романа, как создаю персонажей.

За первой ложью о рукописи матери потянулось остальное, я вырыла такую глубокую яму, что уже не могла выбраться.

– Вернулась бессонница. Перед интервью меня накрывали панические атаки. Как я могу стоять в полном зале и рассказывать людям о книге, которую не писала? Все меня поздравляли, восхищались моим прекрасным романом и говорили, что я должна собой гордиться… – Я подняла глаза на сестру. – Я загнала себя в ловушку. Не о такой жизни мне мечталось.

Взгляд Фионы тверд и неподвижен.

– Разве?

Глава 35

Эль

– Мама работала на двух работах, – произносит Фиона. Ее темные глаза смотрят вперед, будто в никуда. – Тем не менее каждое утро она ставила будильник пораньше, чтобы писать.

Я сижу у дубового сундука и так крепко сжимаю зубы, что даже чувствую собственный пульс.

В детстве, пробудившись раньше обычного, я всегда заставала мать за кухонным столом с блокнотом и ручкой. С сосредоточенным видом, ровным почерком она выписывала на белоснежном листе бумаги строку за строкой. Если мать меня замечала, то предлагала накрыть завтрак – взгляд на мне, а ручка парит над страницей. По глазам было понятно, чего ей стоит отвлечься от рукописи.

– Мама отдавалась сочинительству всей душой, – продолжает Фиона. – Учеба в университете, финансовая поддержка – недоступная ей роскошь. Каждую свободную минуту в своем плотном графике она посвящала написанию книги.

Сестра достает из сумки большой конверт и вытряхивает из него знакомую пачку листов – рукопись матери.

– Мама никогда не рассказывала, что работает над романом, – говорит она, выкладывая листы на стол, точно вещественное доказательство. – Как, по-твоему, почему?

Вопрос риторический.

– Мама не верила, что у нее получается! Относилась к писательству как к глупому хобби. И никому о нем не говорила. Опубликовала пару коротких рассказов, а остальное сочиняла для себя, для удовольствия. Писала, потому что не могла не писать. – Фиона, точно дротиком, пригвождает указательным пальцем рукопись к столу. – Перед смертью мама даже не догадывалась, какую красоту подарила миру. По всему свету люди читают ее роман, влюбляются в персонажей, рекомендуют книгу друзьям… Сама она этого не видела. Не осознавала, чем на самом деле является ее глупое хобби.

К горлу подступает липкое, душное чувство вины.

– Рукопись нашла ты, у тебя была возможность воздать маме заслуженные почести. Ты могла опубликовать роман от ее имени посмертно, воплотить ее мечту в жизнь. Это стало бы маминым наследием, вписало бы ее в историю. – Короткая пауза. – А ты присвоила его себе. Никто не видит, помешать некому – значит, «мое».

Зубы прикусывают теплую глянцевую внутреннюю поверхность щеки. Каждое слово падает точно камень и бьет прямо в цель.

С момента отправки маминой рукописи в моей душе постоянно шла борьба: я пыталась забыть позорный поступок, загнать его в самую глубину сознания. Мрачным грузом он лежал на сердце, становясь тяжелее и тяжелее.

Речь Фионы пробивает брешь в моей самозащите, вина и сожаление выплескиваются наружу. Закрыв лицо руками, я принимаюсь безудержно рыдать в голос, по щекам текут жгучие слезы.