Тактик 1 (СИ) - Кулабухов Тимофей "Varvar" - Страница 52

— Вообще-то она не наша, а Ордена, — поправил его Мейнард, но только в этом.

Эрик говорил легко, почти весело, но я заметил, как его взгляд быстро скользнул по горизонту, оценивая возможные пути отступления. Мне вдруг стало интересно, сколько ещё секретов хранит наш англичанин за своей маской вечного оптимизма. Я чувствовал запах его едва уловимого страха под слоем дорогого одеколона — страха не смерти, а потери контроля над ситуацией.

— А Ростик? — Мейнард перевел свой тяжёлый взгляд на меня. — Какая у него причина торчать в этой заднице?

Я почувствовал, как их взгляды буквально прожигают меня насквозь. Тяжёлый, прямой взгляд Мейнарда и острый, проницательный — Эрика. Они ждали ответа, но я молчал, ощущая, как солнце греет мою спину сквозь потёртую крестьянскую рубаху.

— О, у нашего геймера причина самая простая и одновременно самая сложная, — ответил за меня Эрик, и я почувствовал, как его слова неприятно резанули по самолюбию. — Он здесь, потому что он может и умеет побеждать. Это у него в крови. Для него это не война, а очередная партия в шахматы, где на кону не деревянные фигурки, а наши с тобой никчёмные жизни. Он видит не армии, а юнитов с определёнными характеристиками, не поле, а игровую карту с её особенностями. И он не может упустить шанс разыграть свою партию. Это азарт. Чистый, незамутнённый азарт геймера.

Его слова задели что-то глубоко внутри меня.

Неужели я действительно такой? Неужели все эти люди для меня лишь пешки на доске? Я вспомнил лица наших солдат, их доверие и веру в нас, командиров. Нет, это не просто игра. Это жизнь, настоящая, с болью, страхом и кровью. И все же… та часть меня, что привыкла мыслить стратегиями и тактиками, не могла не видеть в этом всем определённую закономерность, определённый порядок, как в хорошо продуманной игре.

— Это не игра, это жизнь и я её живу. Она что-то настоящее в моей личной истории, а не игры, не стратегия, — негромко ответил я.

— Сыграть в стратегию? Да кто бы нам дал, вшивым старшинам, повлиять на ход битвы, где сойдутся десятки тысяч человек? — скептически перебил меня Мейнард. — Всем на нас плевать, это явно не наш масштаб.

Он пнул камешек, который отскочил от ствола дерева и скрылся в высокой траве. Звук был резким, нарушающим идиллию момента. Где-то вдалеке испуганно вспорхнула птица.

— Дело не в нашем формальном статусе, это всё ерунда. Главное — это наше желание, — сказал я, наконец отрываясь от созерцания проплывающих облаков. — Сначала. И это важнее всего, наше желание. Из желания формируется цель и задачи, которое мы хотим разрешить. Например, чтобы Орден, который мы не особо-то и любим, все же победил в этом сражении. А дальше… дальше всё просто. Мы умные. Мы можем спрогнозировать модель поведения обеих сторон. Мы знаем, как они воюют.

Я чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонь — не азарт игрока, а что-то более глубокое, более важное. Желание защитить своих людей, свою роту, этих крестьян, которые доверились нам. Может быть, это и есть та причина, по которой я здесь. Не ради игры, а ради людей.

— Стенка на стенку они воюют, — буркнул Мейнард. — Благородные рыцари на благородных рыцарей, а за ними пехота, как стадо баранов. Без тактики, без манёвра. Тупая лобовая атака. А дальше всё решает сила, личная выучка и качество снаряжения. Для рыцарей это лучшее в мире развлечение, попробовать себя на прочность и омыть клинок чужой кровью.

Его лицо исказилось от презрения, а в голосе звучала горечь профессионала, вынужденного наблюдать за дилетантами. Я видел, как его пальцы нервно барабанят по рукояти меча — не от страха, а от нетерпения, от желания действовать, а не ждать.

— Вот именно! — подхватил Эрик, пряча нож в ножны. Лезвие скользнуло в ножны с тихим, но весьма зловещим шелестом. — И тут-то нашим доблестным рыцарям и придет крышка. Я прикинул то, что нам наболтал тот трактирщик Мартин. У Альянса рыцарей втрое больше, и броня, за счёт развития ремёсел в городах Альянса, у них более качественная. Брони им хватает не только на рыцарей, но, и чтобы поставить в строй тысячи латников. Зато лучников почти нет, считают это оружием трусов. Классическая ставка на ближний бой, тяжёлый сокрушающий удар.

Солнце на мгновение скрылось за облаком, и по полю пробежала тень, словно предвестник грядущих событий. Я ощутил внезапный холодок, пробежавший по коже — не от ветра, а от мысли о том, что скоро это мирное место превратится в ад.

— А вот в этом, — я обвёл их взглядом, — и кроются наши способы воздействия на ситуацию. В их предсказуемости и наших знаниях. В том, что они будут делать то, чего мы от них ждём.

Мейнард и Эрик одновременно уставились на меня. Я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение — не враждебное, но заряженное ожиданием.

— Ростислав, не томи, стратег хренов, — прорычал немец. — Ты уже что-то придумал?

Его голос звучал раздражённо, но в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. Я невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри разгорается знакомое чувство — азарт перед важной партией.

— Да, — кивнул я. — Придумал.

Ветер усилился, принося с собой запах свежей зелени и отдалённый звук колокола из деревни. Время словно замерло в ожидании.

…

— Итак, — подытожил Эрик, вставая и отряхивая штаны. Сухая земля осыпалась с его одежды, образуя маленькое облачко пыли у ног. — Три человека с тремя разными причинами оказались в одном месте и в одно время. Ну что, джентльмены, поможем не особо любимому нами Ордену победить? Или хотя бы не проиграть с разгромным счётом.

Мы переглянулись. Ответ был очевиден. Мы были частью этой армии (куда не хотели вступать), и её поражение означало нашу смерть или, в лучшем случае, позорное бегство по фальшивым документам Эрика. Так что, как ни крути, мы болели за Орден.

Следующие дни мы посвятили подготовке.

Пока большие армии только стягивались к границам, а весенняя распутица мешала им начать активные действия, мы методично работали.

Эрик, с его поразительным талантом находить общий язык с кем угодно, уже знал по именам половину жителей Хайбарга. Он договорился с крестьянами, что пока их поля стоят под паром и сельскохозяйственные работы не начались, мы наймём их для «особых земляных работ по приказу командования».

Я наблюдал, как он общался с местными — легко, непринуждённо, словно всю жизнь прожил среди них. Его речь становилась проще, жесты — более открытыми, а в глазах появлялось выражение искреннего интереса. И люди тянулись к нему, доверяли, не подозревая, что за этой маской дружелюбия скрывается холодный расчет. «Мастер социальной инженерии», — подумал я с невольным восхищением.

Мужики, измученные зимним бездельем и весенним безденежьем, охотно согласились. Лишняя монета никому не мешала.

От крестьян пахло землёй, потом и простой, честной усталостью. Их загрубевшие от работы руки были сильными и умелыми, а лица — открытыми и доверчивыми. Мы отдельно переговорили с фермерами, которым принадлежали огромные Ржаные поля, раскинувшиеся к северу от деревни.

— Возможно, а мы ничего не утверждаем, но существует вероятность, что на ваших полях случится сражение сил Ордена и сил Альянса. Понимаем, вас это пугает и огорчает, — сложил руки в треугольник Эрик, — Поля существуют для того, чтобы сеять и пахать на них.

— Да что вы, господа военные, — усмехнулся один из них, кряжистый старик с лицом, похожим на печёное яблоко, и мудрыми, выцветшими глазами. — Мы к знаем, в каком мире живём и к этому привычные. Что ваши, что те, из Альянса, все одно — потопчут. Так всегда было. Компенсаций нам никто не платит, да мы и не просим. Своё возьмем опосля. Мой дед ещё рассказывал, как после битвы у Кровичей, что была при его молодости, они на поле столько потом трофеев, оружия и доспехов насобирали, что потом можно было десять лет не работать.

От него пахло курительным зельем и чем-то терпким, землистым — может быть, той самой землёй, которую он обрабатывал всю жизнь. Его руки, покрытые сетью морщин и старыми шрамами, спокойно лежали на коленях, а в глазах читалась вековая мудрость человека, пережившего не одну войну.