Рубиновый рассвет. Том I (СИ) - Неволин Евгений - Страница 48

— Энтони, а сбегай-ка на кухню, принеси чего-нибудь пожевать, — его голос звучит почти по-отечески, с лёгкой хрипотцей добродушия. — Вспомнил — повар говорил про новые закуски к ужину. Что-то там особенное для старой гвардии приготовил.

Его густые брови, похожие на двух гусениц, приподнимаются, в маленьких глазках вспыхивает дружеский огонёк. Но за этой маской добродушия скрывается чёткий расчёт — отвлечь, разрядить, дать передышку.

Энтони кивает, его плечи слегка расслабляются, хотя пальцы всё ещё нервно перебирают шов на рукаве мундира.

— Слушаюсь.

Он поворачивается и выходит, его шаги сначала осторожные, затем всё более быстрые — будто рад уйти от этого кабинета с его тяжёлой атмосферой, даже ненадолго. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Бернан медленно сдвигается к клетке, его массивная тень ложится на каменный пол, растягиваясь и искажаясь в бликах факельного света. Пол под его тяжелыми сапогами слегка дрожит.

Гилен не шевелится. Его дыхание ровное, как поверхность лесного озера в безветренный день, поза неизменна — будто он каменная статуя, а не человек из плоти и крови. Но Бернан, прошедший сотни боёв, чувствует — за этой неподвижностью скрывается бдительное наблюдение. Оно висит в воздухе, почти осязаемое, как запах озона перед грозой.

Через пятнадцать минут дверь распахивается с лёгким стуком, и Энтони входит, балансируя с большим медным подносом, который блестит в тусклом свете, как сокровище в пещере дракона. Ароматы, поднимающиеся с подноса, мгновенно наполняют комнату, перебивая затхлый запах пыли и старого пергамента:

Копчёные угри в медовой глазури — их золотисто-коричневая кожица блестит, как полированная древесина, покрытая тончайшим слоем янтаря. Запах дубовой щепы и морской соли смешивается со сладковатым ароматом мёда, вызывая слюноотделение.

Пирожки с олениной и брусникой — румяные, с аппетитными надрезами на золотистом тесте, из которых вырываются клубы пара, несущие аромат дичи, лесных ягод и свежеиспечённого хлеба. Каждый пирожок аккуратно сложен, будто маленькое произведение искусства.

Сырные лепёшки с трюфельным маслом — их поверхность слегка подрумянена, а внутри скрывается нежная, тягучая масса, пахнущая благородной плесенью и земляными нотками чёрных трюфелей. Аромат настолько насыщенный, что кажется почти осязаемым.

Кувшин ягодного морса — тёмно-рубиновая жидкость переливается в гранёном стекле, сквозь которое видны целые ягоды смородины, плавающие среди лёгкой пенки. Кисло-сладкий запах лета контрастирует с мрачной атмосферой кабинета.

Бернан радостно потирает свои огромные ладони, издавая звук, похожий на шелест наждачной бумаги.

— Вот это я понимаю! — его голос гремит, наполняя комнату ложной теплотой. — Садись, ребята, давайте закусим, пока горячее.

Его взгляд, быстрый как у ястреба, скользит к Гилену — проверяет реакцию, ищет слабое место в каменной маске.

Инквизиторы рассаживаются за столом, их движения становятся более раскованными под влиянием еды и относительного покоя. Пальцы, привыкшие сжимать рукояти оружия, теперь аккуратно берут кусочки пищи.

Инквизитор, с ожогом в форме руны Огня на щеке, набивает рот пирожком, крошки застревают в его короткой бородке.

— Слышал, мастер Луиза вчера спорила с Сайлосом? — его слова слегка неразборчивы из-за полного рта. — Говорят, кричала так, что стекла дрожали. В библиотеке аж фолианты с полок попадали.

Второй инквизитор, тощий, с острым носом, хихикает, прикрывая рот рукой.

— Да ей всегда его методы не нравились, — он отламывает кусочек сырной лепёшки, наблюдая, как тянется сырная нить. — Говорит, пытки — это варварство, а мы, мол, учёные, а не палачи. Будто она сама не подписывала приговоры.

Энтони откусывает пирожок, его зеленоватые глаза сужаются, когда горячий сок оленины чуть не обжигает ему язык. Он осторожно облизывает губы, прежде чем заговорить:

— А ещё слух есть... — его голос становится тише, — что в нижних камерах кто-то шепчет по ночам. На древнем языке. Не на демоническом — на чём-то старше.

Бернан замедляет жевательные движения, его челюсть замирает на мгновение, уши буквально навостряются, улавливая каждое слово.

Первый инквизитор машет рукой, снисходительная улыбка играет на его изуродованном лице.

— Это демон Тревис. Он десять лет уже шепчется. Ничего нового. В прошлом месяце он предсказывал конец света, а позавчера — что у повара молоко скиснет.

Но Энтони не улыбается в ответ. Его пальцы непроизвольно сжимают край стола, когда он вспоминает, как стены в подземелье вибрировали прошлой ночью, будто в ответ на эти шёпоты. Как камни на мгновение стали тёплыми на ощупь...

Тревис, перекатывая во рту кусок пирожка, нарочито громко чавкает. Крошки падают на деревянный стол, как первые снежинки зимой. Его шрам в форме руны Огня растягивается в ухмылке.

"Эй, Бернан," — он говорит с набитым ртом, жестикулируя пирожком, — "а пленник-то наверное оголодал за эти две недели помоев? Может, угостим 'Рубина'?"

Глаза его блестят мокрым блеском — он играет по заранее обговоренному плану, но нельзя отрицать — ему нравится эта роль. Слишком нравится.

Бернан оживляется, как актёр, получивший свой выход. Его мясистые руки разводятся в театральном жесте.

— Да как я забыл! — его бас раскатывается по каменным стенам. — Конечно же, эти великолепные закуски должен оценить каждый присутствующий!

Его игра слишком театральна, жесты слишком широки — но цель, как известно, оправдывает средства. Тяжёлые сапоги гулко стучат по полу, когда он подходит к столу. Пальцы, похожие на сосиски, бережно подбирают самый сочный пирожок — тот, из которого струится ароматный пар. Затем он отламывает кусок, обнажая начинку цвета спелой вишни. Наливает полную кружку морса — рубиновая жидкость плещется, оставляя на стенках стекла алые подтёки.

Подходит к клетке, но останавливается в шаге от начертанного круга — старый волк знает, где проходит граница безопасности.

— Ну что, Рубин? — голос его звучит почти дружелюбно, но глаза остаются холодными, как лезвия в снегу. — Поешь как человек? А там... поговорим.

Гилен не открывает глаз. Его поза лотоса непоколебима, как скала посреди океана. Но за чёрными стёклами очков зрачки сужаются в тёмные точки. Алый Взгляд, невидимый для окружающих, фиксирует каждое микродвижение, каждый нервный тик, каждую каплю пота на висках у Бернана.

— Из твоих рук приму, — его голос тихий, но чёткий, как удар стеклянного колокольчика в тишине.

Бернан довольно крякает, складывает еду в жестяную чашку с выщербленными краями и пододвигает её к клетке длинной палкой — не подставлятьсяся же.

— Вот и договорились, — он облизывает пальцы, оставляя на губах блестящий жирный след. — Ну так... о чём ты хочешь поговорить?

Лёгкая усмешка пробегает по губам Гилена, как тень по воде.

— Приведи сюда то милое создание... Джен, кажется?

Кружка, наполненная морсом, с грохотом опрокидывается на каменный пол. Энтони вскакивает, как ужаленный, его стул с треском падает назад. Лицо молодого инквизитора за секунду превращается в багровую маску ярости.

— ТЫ ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! — слюна летит из его рта, оседая брызгами на столе. — Я ТЕБЕ ГЛОТКУ ПЕРЕРЕЖУ!

Глаза его безумны, налиты кровью, веки дёргаются в такт бешеному пульсу. Пальцы судорожно сжимают рукоять меча, но ещё не решаются вытащить клинок.

Бернан резко хватает его за плечо — его ладонь накрывает почти всю дельтовидную мышцу молодого инквизитора.

— Энтони! Ты чего?! — рычит он, но уже слишком поздно.

Тайна раскрыта. Все видят как дрожат губы Энтони, обнажая сжатые до хруста зубы. Как зрачки расширяются от страха за Джен. Как по щекам расползается краска стыда — он попался, как мальчишка, поддавшись на провокацию

Воздух в комнате становится густым, как сироп. Даже треск факелов звучит приглушённо, будто комната накрыта стеклянным колпаком.

Гилен медленно приподнимает уголки губ, словно художник, выводящий последний штрих на портрете. Улыбка появляется на его лице — холодная, отточенная, как лезвие ножа, только что вынутое из ножен. В ней нет ни капли тепла, только расчетливая жестокость кошки, играющей с мышью.