"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Казьмин Михаил Иванович - Страница 82

Ни на какие допросы нас пока не водили, но лучше от этого не становилось. Допрос я постоянно устраивал себе сам, и пусть вопросов к себе у меня имелось всего два, для создания и поддержания тягостного ощущения полного непонимания происходящего со мной хватало и этого.

Первый вопрос звучал вполне естественно для положения, в котором мы оказались: что делать? Тут вроде и ответы кое-какие напрашивались. По крайней мере я Альберту сразу разъяснил, что нас наверняка подслушивают, поэтому никаких имен, кроме Кати мы в разговорах не произносим и никаких планов побега не обсуждаем.

Начал я, понятное дело, с того, что едва нас водворили в сравнительно комфортабельную камеру, от всей души отматерил Шлиппенбаха по-русски, и если бы граф понимал язык, то убил бы меня голыми руками, или, по крайней мере, попытался бы это сделать. Выпустив таким незамысловатым образом пар, я, уже по-немецки и тщательно подбирая слова, где-то с полчаса обстоятельно объяснял товарищу, в чем именно он неправ, а потом вежливо поинтересовался, какая муха его укусила. Внятно ответить Альберт мне не смог, однако неправоту свою признал, и вроде бы даже понял.

Линию поведения на допросах мы с Альбертом тоже согласовали. Здесь, кстати, подслушивания можно было не опасаться. Наоборот, слушая нас, тюремщики должны сообразить, в каком дерьме они все оказались по милости своего начальства. Уж не знаю, дурак ли этот фон Прюлль, или у него обстоятельства так сложились, что ничего умного придумать и сделать не получалось, но даже я видел в его действиях сплошные, скажем так, ошибки, а уж Альберт со своей юридической колокольни внес в картину столько дополнительных красок, что я даже испугался. Наворотил фон Прюлль столько, что выйти из того тупика, в который он сам себя завел, можно было только одним из трех способов — либо по-тихому нас прибить и спустить трупы в Дунай, либо устроить нам высылку из Баварии, либо нас же самих и объявить виноватыми. Разумеется, ни один из этих вариантов нас не устраивал.

Нет, ну полный же идиотизм! Захватить трех аристократов, пусть и иностранных, силами целого отряда со стрельбой и погоней, причем отряд этот больше походил на банду разбойников, затем держать нас в заключении без предъявления каких-либо обвинений — это и само по себе уже слишком, а ведь раз нас не убили на месте, то будет и продолжение банкета, причем продолжение не менее идиотское. С другой стороны, насколько растолковал мне Альберт, рапорт об этом деле так или иначе должен лечь на стол его величества, и вряд ли король не обратит внимание на упоминание в документе своей крестницы, если, конечно, Катя там упомянута будет.

Но все это так или иначе проходило дополнением к первому вопросу из тех двух, что я себе задавал, и при всей своей запутанности и неопределенности волновало и пугало меня не так сильно, как вопрос второй: почему о засаде у Деггендорфа молчало мое предвидение? Почему оно вообще никак не проявлялось в те дни, что мы провели в уютном охотничьем домике? Так и терзал сам себя, пока не улегся спать.

С утра предвидение начало зарабатывать себе реабилитацию. Проснулся я с отчетливым пониманием того, что сегодня буду иметь сомнительное удовольствие лицезреть господина полицмейстера фон Прюлля и названное официальное лицо попытается меня допросить. Что ж, вот и попользуюсь нашими с Альбертом заготовками…

На допрос, однако, первым повели Альберта. Вернулся он донельзя довольным, но обсудить с ним подробности не вышло — меня повели к фон Прюллю сразу же, как вернули графа в камеру.

— Итак, господин граф, — с ходу начал фон Прюлль, — вы должны понимать, что вам может быть предъявлено обвинение в заговоре против короны.

— Вам я ничего не должен, — я включил режим аристократического высокомерия. — И я совершенно точно понимаю, что такое обвинение должно быть основано на достаточно убедительных основаниях, которых у вас, господин полицмейстер, не имеется.

— Оснований достаточно, — не унимался фон Прюлль. — Помощь, которую вы оказывали попыткам баронессы фон Майхоффен скрыться от следствия, вооруженное сопротивление полицейским…

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — я изобразил самую издевательскую улыбку, какую смог, — но помощь баронессе фон Майхоффен я оказывал в освобождении ее из рук похитителей, которых возглавлял самозванец, выдававший себя за имперского офицера, а вооруженное сопротивление оказывал людям, одетым в цивильное платье и не имевшим никаких знаков принадлежности к полиции или иным государственным учреждениям, когда указанные лица пытались воспрепятствовать моему законному праву на свободу передвижения.

— Это мои люди, — на слово «мои» фон Прюлль нажал голосом, — и они под присягой подтвердят, что были надлежащим образом обмундированы.

— Несомненно, — согласился я все с той же улыбочкой, — а я потребую, чтобы их присяга сопровождалась соответствующим заклятием.

— Ваше упорство достойно сожаления, — покачал фон Прюлль головой, — и у вас будет возможность убедиться в его неуместности.

— Пока что, господин полицмейстер, я вижу лишь прискорбную неуместность в игнорировании с вашей стороны факта наличия между Царством Русским и Королевством Баварией консульской конвенции. Поэтому впредь отвечать на ваши вопросы буду лишь в присутствии русского консула, — ага, буду отвечать, да-да. Примерно как сейчас, хм, отвечаю.

Хорошо иметь в друзьях и соучастниках юриста, пусть и недоучившегося пока что. На такой аргумент у фон Прюлля возражений не нашлось, и он велел меня увести. Переживать я не стал, общение с этим деятелем не было в списке моих потребностей последним по той лишь причине, что вообще в этот список не входило.

— Тебя тоже фон Прюлль пугал заговором? — спросил Альберт, едва я к нему присоединился.

— Пугал, — подтвердил я. — А еще угрожал, что его подчиненные пойдут на ложь и скажут, что были в мундирах.

— Надеюсь, ты напомнил ему о присяге под заклятием?

— Конечно.

Разговор предназначался для тех, кто по долгу службы сейчас нас подслушивал. Не все же они дураки, кто-то же должен сообразить, куда приведет его слепое следование таким приказам такого начальства. Почему я вообще был уверен в том, что нас слушают? Да потому, что каким бы идиотом фон Прюлль ни был, сажать двух подследственных по одному делу вместе он бы не стал из опасения, что они сговорятся, какие давать показания. И раз нас посадили вместе, то ему как раз и интересно, о чем мы сговоримся. А поскольку сам фон Прюлль подслушивать не будет, у него есть на кого эту малоприятную обязанность переложить, то пусть блюстители порядка прикинут, что к чему. Глядишь, и призадумаются в выгодном для нас направлении, а то и выводы сделают соответствующие…

Ничего почитать у нас не имелось, поэтому заняться, когда наша с Альбертом беседа сама собой иссякла, мне было нечем. Однако же, умственную активность, даже проявляемую в лежачем или сидячем положении тела, называть занятием вполне допустимо, так что вот эту самую активность я и проявлял.

Я уже говорил, что больше всего меня занимали поиски ответов на два вопроса: как бы отсюда выбраться и что же произошло с предвидением, так вот, добавлю, что вопрос о предвидении волновал меня куда сильнее. В конце концов покинуть наше узилище мы могли и не прилагая к тому своих усилий — доктор Грубер почти наверняка добрался до Ландсхута и с помощью полицмейстера фон Штеккена уже пытается подтолкнуть бюрократическую машину в нужном нам направлении, а кто-то из наших тюремщиков мог начать зарабатывать себе прощение и откреститься от своего начальства не только словом, но и делом. Не стоит забывать и про близость семьи Майхоффенов к прусскому королю, который вполне может обратиться к своему баварскому коллеге и призвать его навести порядок у себя под боком. А вот с предвидением разбираться придется мне самому. Я, знаете ли, к нему уже привык, и такие сбои в его работе меня совершенно не радовали.

Нет, был в моей жизни период, когда предвидение действовало очень уж избирательно, что чуть не стоило мне жизни. Но там речь шла о моих же родственницах, умеющих к тому же скрывать свою одаренность, а здесь-то никакой моей родни и близко не наблюдалось! Сокрытие одаренности… А кто ее скрывать будет? Альберт? Не смешите, он и фигу-то в кармане толком не спрячет. Катя? Хм-хм-хм… По уму если, ее одаренность, с четвертым-то разрядом, должна быть очень хорошо заметной — сам с таким же, по себе и сужу. А что видел я в ее исполнении? Извлечение пули и иных инородных тел из раны доктора Грубера? Ну да, безупречно исполненный мануал — но и только. С воспалением справиться она уже не смогла. Или не захотела? Подумав и так, и этак, я решил, что все же не смогла. Подозревать в умении скрывать одаренность того же Грубера или Герхарда было бы просто нелепо — уж я бы их одаренность заметил, имейся у них таковая. Нет, эти двое тут вообще ни при чем.