"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Казьмин Михаил Иванович - Страница 362

— Правда, — не стал я ходить вокруг да около.

— Меня в семью из-за этого взяли? — тихо спросила она.

— Нет, — ответил я. — То есть не только.

— А из-за чего? — пришла очередь Оленьки удивляться. Хм, странно как-то — кем была её мать, девчонке сказали, но тем, похоже, и ограничились… Ну да успею ещё, разберусь. Сейчас, однако, надо рассказать правду Оленьке, да так рассказать, чтобы и вопросов у неё больше не было, и как-то пощадить сестрёнку… Впрочем, нет, пощадить, боюсь, не получится.

— Меня хотели убить, — начал я. — Стреляли из ружья. А убили Аглаю… Матушку твою. Она, получается, собою меня закрыла от пули. [2]

— Аглая… — имя матери Оленька произнесла медленно, почти нараспев, будто заново к нему привыкая. Не знала, выходит? Как-то оно всё страннее смотрелось…

— Аглая Вавиловна Савельева, — я подчёркнуто назвал отчество по-господски. — Двадцать один год от роду ей был. Ты хоть её помнишь?

— Плохо очень, — призналась Оленька. — Помню, платье у неё было красное… И улыбка добрая… Да и всё, больше и не вспомню ничего…

Ну да. И было ей тогда четыре годика, и матушку она видела не особо часто… Что ж, пора переходить к деловой части разговора.

— Откуда узнала? — спросил я.

— Фрося сказала, хромоножка с кухни, — ответ поставил меня в тупик. Ни одной Фроси и ни одной хромоножки не было не то что на кухне, а вообще среди прислуги.

— У Филиппа Васильевича в доме, — уточнила Оленька раньше, чем я сам успел догадаться.

Опять странно. Фросю эту приняли в службу уже после моего отъезда в Мюнхен, то есть знать Аглаю она никак не могла. Потому, наверное, и не назвала сестрице её имя.

— А когда Фрося тебе сказала? — продолжил я допрос.

— Ну, как ты с Филиппом Васильевичем и Анастасией Фёдоровной договорился, что я у тебя поживу. Я тогда на кухню забегала за пирожком, Фросе сказала, что жить у тебя буду, а она…

Так, это уже пахло очередным приступом паранойи. А и как тут тому приступу не случиться, если очень уж вовремя эта Фрося подвернулась? Это не в огород отца с матушкой камешек, это в мой. Надо с этой Фросей поговорить, да хорошо так поговорить, обстоятельно… Но это, пожалуй, послезавтра только — я завтра на завод собирался, а тут стараниями Оленьки вышло так, что поеду я туда не с самого утра.

— Утром завтра на кладбище к матушке твоей съездим, — объявил я сестрице. — Поклонимся. Мы с тобой всё ж таки оба живём на свете благодаря ей.

Больше пока что сказать было нечего, Оленька сообразила, что на сегодня разговор исчерпан, и испросила дозволения удалиться.

— С вами поеду, — сказала Варя, когда я ночью поделился с ней новыми знаниями. — Я же ей тоже обязана.

Возражений у меня не нашлось. Да и не пытался я их искать, если честно…

На следующий день мы сразу после раннего завтрака двинулись в лёгкой открытой коляске, благо погода позволяла. Доехали быстро, я для начала переговорил со сторожем, он заверил меня, что всё чисто, вести людей не стыдно, и получил от меня ещё пятёрку — и за свои старания, и чтобы дальше старался.

— Красиво как… — не сдержалась Варварушка, увидев памятник. Оленька даже тихонько ахнула.

Сестрица подошла поближе, склонила головушку и что-то зашептала. Молилась? Разговаривала с матерью, которую почти не помнила? Не знаю, в любом случае это не предназначалось для чужих ушей, и мы с Варей отступили на пару шагов. Сквозь только-только раскрывшиеся листья многочисленных деревьев ярко светило солнце, щебетали птицы, но здесь, внизу, их щебет никак не воспринимался, будто и не было его вовсе. Сколько это всё длилось, не знаю, не смотрел я на часы…

Мы потом зашли ещё в храм, поставили свечки, Оленька заказала сорокоуст [3] на поминовение рабы Божией Аглаи, и уже затем поехали домой.

— Алёша, это ты такой памятник придумал? — спросила сестрица, когда мы заняли места в коляске и она тронулась.

— Да где уж мне, — приписывать себе чужие заслуги я не собирался. — Я только мрамор выбрал. Это Вителли.

— Вителли? — изумилась Варя.

— Сам Вителли⁈ — ахнула Оленька.

Ну да, что супруга моя, что сестрица названая, обе в изящных искусствах толк понимают, и кто такой Вителли, знают очень даже хорошо.

— Делали его работники, — пояснил я, — а проект он рисовал сам.

Остаток пути прошёл в молчании. Уже когда остановились у входа, и я помог Варе и Оленьке выбраться из коляски, сестрица тихо сказала:

— Спасибо, Алёша. Ты уж прости меня, что сразу тебя не спросила… И Фросю, пожалуйста, не ругай сильно, хорошо?

— Посмотрю, — не стал я ничего обещать. — Это от её ответов зависеть будет.

Должно быть, строгость, изрядную долю каковой я добавил в голос, Оленька уловила, потому что умолкла и попытки просить за добрую (а добрую ли?) кухарку оставила. Я же, дождавшись, пока супруга и сестрёнка поднимутся по ступенькам и скроются за дверьми, велел Федоту ехать на завод.

Завод, как это часто случалось в последнее время, порадовал. Дела идут, доходы растут, потихонечку, но всё же становится больше заказов на артефакты сложные и дорогие, хотя основные доходы по-прежнему дают те, что попроще и подешевле. Зато их и заказывают много. В общем, каких-то грандиозных прорывов не наблюдается, но всё идёт вполне неплохо. Более чем неплохо, я бы сказал. Но надо, надо искать вкусные заказы…

Вот относительно поисков этих самых вкусных заказов мы с управляющим и побеседовали. Кое-какие предложения нашлись у Павла Сергеевича, какие-то у меня, мы свели их вместе и получили вполне пригодный для работы план. На этом я посчитал своё участие в работе на сегодня исчерпанным и отбыл домой. Домашний обед, он знаете ли, всегда лучше…

Старший губной пристав Шаболдин зашёл ко мне вечером. Мы засели в кабинете, я наполнил бокалы вином, и Борис Григорьевич передал мне листок бумаги.

— Здесь, Алексей Филиппович, всё, что удалось узнать о господине Калмыкове без наблюдения за ним, — пояснил пристав. — С наблюдением, конечно, сведений было бы много больше, но, уж простите, без постановки в известность начальства послать людей не могу. Если совсем без того никак не обойтись, одного-двух человек отправлю, но на день-другой, больше уже никак.

Пристава я, конечно же, поблагодарил, и тут же принялся просматривать то, что он принёс. Так, Калмыков Прокофий Данилович, тридцати семи лет от роду, православного вероисповедания, лицо свободных занятий, помощник присяжного поверенного Карцева, проживает… ну, это я знаю, супруга Гликерия Макаровна, урождённая Фокина, сыновья Даниил пятнадцати лет, Фома одиннадцати лет, Николай восьми лет, дочери Антонина двенадцати лет и Мария шести лет.

Дальше шла кратенькая справка о конторе присяжного поверенного Карцева Василия Лукича, и при её чтении мне стало немного не по себе. Из справки следовало, что последние шесть лет присяжный поверенный Карцев занимался только и исключительно обслуживанием Русского телеграфного агентства и издательства господина Смирнова. То есть, получалось, что деньги, которых «Иван Иванычу» не хватило для оплаты глушителя охранных артефактов, ему дал пусть не сам Иван Фёдорович, но контора, на него работающая. Что называется, приплыли…

Нет, конечно же, можно было предположить в этом частный интерес господина Калмыкова, но такую вероятность я оценивал как крайне низкую — вряд ли хороший присяжный поверенный (а плохого Смирнов бы уж точно не нанял) позволит своим служащим проворачивать собственные делишки в присутственные часы, а именно в такое время были, как говорил старший исправник Горюшин, переведены деньги.

Ну, Иван Фёдорович, ну, подгадил так подгадил… Вот что, позвольте спросить, такого нехорошего я ему сделал, за что он мне этакую свинью подложил? Нечто похожее на догадку, в голове было промелькнуло, но как-то очень уж быстро — не успел ухватить. Ладно, раз появилось, ещё вернётся, мне бы сейчас сообразить, как тут хотя бы что-то прояснить до более-менее приемлемой степени. Хм, а если вот так:

— Борис Григорьевич, — я понимал, что просить буду многого, но что мне оставалось? — А нельзя ли мне получить полный список служащих конторы господина Карцева?