"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Казьмин Михаил Иванович - Страница 336

— Не осталась бы, — поспешил я успокоить совесть Бориса Григорьевича. — Не было у Ольги Гуровой ни единой возможности выжить. Как отравительница отца она мужу своему нужна была только мёртвою.

— Вот только точно ли это она? — сильного сомнения я в голосе Шаболдина не услышал, но всё же почёл за лучшее его успокоить.

— Она, Борис Григорьевич, она, не извольте сомневаться. Будь это Фёдор Гуров, он бы не стал жадничать и весь яд влил отцу в графин. А склянку бы пустую потом не Николаю Погорелову подбросил, а любимой супруге, — о том, что при таком раскладе в живых бы осталась Марфа Шишова, я дипломатично умолчал. Нечего хорошему человеку настроение портить.

— И то верно, — пристав заметно повеселел. Надо же, пятнадцать лет в губном ведомстве, а душою не зачерствел. Иные, вон, считая чужие деньги, жадностью заражаются, а иные, с ворьём и душегубами дела по службе имея, всё равно людьми остаются.

— Хорошо, что до Рождества управились, — хорошее настроение пристава передалось и мне. — Сделали дело, можем теперь гулять смело.

— И дело доброе, — добавил Шаболдин. — Виновных нашли, невиновных от подозрений избавили, даже о детях Гурова позаботились, пускай он, паскудник, того и не оценил.

Да уж, и правда, доброе дело. Начали с невиновного Погорелова, а закончили детьми Фёдора Гурова, эти-то вообще никаким боком не причастны, вот и нечего им про отца всякие гадости узнавать. Яблоко, конечно, от яблони недалеко падает, и вырасти они могут людьми не сильно хорошими, но это уж как получится, с детства их портить явно не следует.

— Елисееву бы надо позвонить, — хитро улыбнулся пристав. — Похоже, со смертью старшего брата полковника Пяльцева и правда не всё чисто. Вы, Алексей Филиппович, как? Не против по старой памяти у Дятлова посидеть? Винца попьём немножко, пирогов рыбных поедим, да подкинем Фёдору Павловичу занятное дельце? Мы-то, слава Богу, своё сделали…

Ну да, Рождественское предпразднество, пост усиленно строгий, даже сегодня, в субботу, только и можно вином да рыбой обойтись, но ведь и правда, дело-то сделали. Елисеев сам пусть разбирается, тратить ему святочные дни на розыск по Пяльцевым или после Крещения за них взяться, не маленький. А мы с Шаболдиным себе какой-никакой праздник заслужили. Вот только…

— Да я не против, — согласился я. — Но…

— Что такое? — забеспокоился Шаболдин. — Что-то вы, Алексей Филиппович, с лица спали?

— Да вот, знаете, подумал, что за Ангелиной Павловной присматривать надо бы, — ответил я. — Особенно ежели она снова замуж или на содержание к кому соберётся.

— Ох, Алексей Филиппович, ну вот кто вас за язык-то потянул! — в сердцах выпалил пристав. — Подождать не могли?

— Простите, Борис Григорьевич, что-то я и правда не ко времени, — пришлось мне повиниться. — Так что прямо сейчас Елисееву и звоните!

Эпилог

— Что-то, Левской, слишком много тебя стало, — привычно двусмысленно пошутил царь. — Винтовки и револьверы — ты, артефакторное обучение и стандарты — ты, отпечатки пальцев — опять ты…

— Отпечатки — это не я, это магистр медицины Васильков, — обмануть царя я, конечно, не особо надеялся, но должен был хотя бы попробовать.

— А кто его на изыскания по отпечаткам подрядил? — весело спросил царь, и, видя, как я скромно потупился, ещё веселее добавил: — На ком Васильков женат, знаю тоже.

Вот как… Присматривает, выходит, за мной государь наш Фёдор Васильевич, присматривает. Не сам, ясное дело, но кого-то очень внимательного он на это дело поставил.

…Леониду я о розыске по отравлению отставного палатного советника Гурова доложил не то чтобы так уж прямо и сразу, но тянуть не стал, как раз на святках увёл его однажды с праздничных гуляний, да и рассказал всё с должной обстоятельностью. Он брату, надо полагать, тогда же и отчитался, но вызвал меня царь намного позже, как раз и записку по стандартам я успел через того же Леонида передать, и суд над Фёдором Гуровым состоялся.

Суд этот запомнился публике невиданным провалом великого и ужасного обвинителя Чарцева. Начал он с требования для подсудимого смертной казни, затем, когда присяжные признали Гурова виновным, умерил запросы до вечной каторги, а приговор — двадцать лет каторжных работ — воспринял прямо как личное оскорбление и залу судебного заседания покинул с крайне недовольным выражением лица. На мой, впрочем, взгляд, это был не столько провал Чарцева, сколько триумф Друбича, взявшего на себя защиту Фёдора Захаровича. Лев Маркович выстроил свою аргументацию вокруг того, что его подзащитный покарал убийцу своего отца и её соучастницу, пусть при том и преступно присвоил право судить. Виновность Гурова оспорить Друбич, конечно, не смог, но на приговор его ухищрения, как я понимаю, всё-таки повлияли.

Впрочем, и самому Друбичу до полного триумфа оказалось неблизко. Его попытки отклонить или хотя бы поставить под сомнение результаты дактилоскопического исследования с грохотом разбились о спокойствие и обстоятельность, с которыми Андрей Васильков отвечал на вопросы суда. Именно отпечатки пальцев и стали решающим аргументом для присяжных, как оно и предполагалось.

Что ж, теоретически у Гурова есть вполне реальная возможность вернуться с каторги в Москву. Начать новую жизнь в пятьдесят с чем-то не так уж и поздно, а что касается здоровья, то сдаётся мне, что махать кайлом или лопатой Фёдору Захаровичу не придётся, и с его-то выпиской из послужной ведомости он почти наверняка устроится там по учётной части. В тех местах таких специалистов, конечно, немало, но все они попали туда за казнокрадство, а он за два убийства, и потому им работа по специальности никак не светит, а Гурову — очень даже. Другой вопрос, что возвращаться Гурову будет особо-то и некуда. Детей взяли под опеку Ливонцевы — семья, в которую вышла замуж дочь Захара Модестовича — и увезли к себе в Усть-Невский, а дом вместе с большей частью наследства отошёл в казну.

С вынесением Фёдору Гурову приговора права по его иску о признании младшего брата недостойным наследником перешли к Московскому Дворянскому собранию. Возобновилось рассмотрение иска только недавно, так что никакой ясности пока нет. Надеюсь, Друбич там окажется более удачлив. И хорошо бы, закончили они поскорее — сейчас у нас март начинается, и если процесс затянется ещё на три-четыре седмицы, следить за ним мне будет недосуг. Я же с весны сразу две стройки начинаю, точнее, одну стройку и одну, уж простите за словечко, перестройку. Во-первых, как только оттает земля, начнётся строительство завода паевого товарищества «Русский артефакт». Келин уже вернулся из Александрова и сейчас вовсю работал с подрядчиком на строительные работы, утрясая последние детали договора. Во-вторых, я купил недостроенный дом в Волховском переулке, и в мае, как только Смирнов расплатится со мною за «Волшебника Изумрудного города», начну приводить будущее семейное гнездо в устраивающее меня состояние. Вителли рекомендовал мне архитектора Клингофера, тот уже на будущей седмице должен представить мне проект, посмотрю, как он собирается воплотить в жизнь мои пожелания.

Но это всё начнётся, как только полностью вступит в свои права весна, а сейчас она только-только занялась, и мы с царём (да-да, опять моё чувство собственного величия подогревалось этим «мы с царём») не особо и мёрзли, гуляя всё в том же саду за Большим Кремлёвским дворцом, что и в прошлый раз. Беседу государь начал с моей записки о стандартах, то есть просто с упоминания о том, что она сейчас находится на рассмотрении созданного ради такого случая особого совещания, в коем заседают чины Промышленной палаты, Палаты мер и весов, Военной и Военно-морской палат, Торговой палаты и Палаты государева надзора, и вызовет он меня по этому вопросу отдельно, затем осчастливил известием, что близок к решению вопрос с обучением артефакторов по моей методе, и перешёл к дактилоскопии, пожелав услышать от меня подробности. Я более-менее обстоятельно пересказал отчёт Василькова о его исследованиях,