Проклятие Айсмора (СИ) - Зима Ольга - Страница 56

«Назвалась подлинным — Айлин. Легко ранена. При ней ребенок, не болен, не покалечен. Выживет».

Дальше: разговоры в доме стараниями прилипал; сведения о гостях. Суммы, полученные… Продажа украшений. Записи о безрезультатных обысках.

А что искали?

«На ваше щедрое предложение рассмеялась и ответила категорическим отказом», — и сразу дальше на этом же листе наискосок другим почерком: «В Нижний Озерный! Еще пожалеет и запросится сама!»

Внизу листа: «В запрошенной помощи приезжим отказать, из домов Верхнего Айсмора выселить всех, кто пришлый… Впускать по письменным разрешениям!»

И в самом конце стопки — короткая записка о последнем дне Айлин и еще короче о том, что сын Айлин через полгода женился. Его имя и имя его жены Ингрид помнила по хорошей копии управской Книги Семей. На их записи она остановилась, когда искала предков Бэрра.

Книги для Ингрид всегда были окном в мир, возможностью заглянуть в чужую жизнь, узнать что-то о других людях. И сейчас выцветшие листочки в ее пальцах говорили о многом. О тяжкой доле, выпавшей этой женщине. О силе духа. И видимо, о любви.

Все в Айсморе знали имена тех, кто правил когда-то в Золотом городе, чья власть простиралась надо всем Северным краем. Ингрид хорошо понимала, чей это портрет и что за легендарное ожерелье украшало строгую женщину. Правда, ребенок по слухам умер… Может, мать королевича боялась за его жизнь? Если тот винир был хоть немного похож на теперешнего, основания у нее были.

Айлин так и не вышла замуж, хотя желающие имелись и помимо винира с его «щедрым предложением». А ведь пришлось ей несладко. Она потеряла почти все. Одна вырастила уже в Айсморе второго ребенка, родившегося через несколько месяцев после бегства из Мэннии. Стала главой общины, поддерживала тех, кому было совсем тяжко, помогала больным, проводила воскресные встречи. Смогла взять в аренду, а потом даже выкупить рыбацкий баркас. Ингрид не сомневалась, что эта женщина могла и сама выходить на промысел в темные, бурные и опасные временами воды. Закрыв глаза, Ингрид явственно представила Айлин на фоне грозовых туч — с развевающимися черными волосами и глазами цвета сапфиров. Наверняка Темное озеро хранило и берегло ее, как берегло всех храбрых и отважных. Может, любовь к воде передалась Бэрру именно от Айлин?

Королевская кровь… В этом случае сплетни и крики озерников о проклятии и силе слова могли быть тоже правдой.

Его бешеный темперамент, невыносимое высокомерие, отчаянная гордость, чувство собственности и нетерпимость к мелочности в людях — многое для Ингрид объяснялось королевской кровью.

Ингрид растерялась от множества найденных открытий, с трудом уснула тогда. Утром, пока шла по заледеневшим мостовым, поняла, что одной ей не справиться. Поддержка была необходима и самая крепкая.

Однако винир в отношении Бэрра проявлял столь противоречивые чувства и сложные намерения, что Ингрид долго колебалась — не сможет ли он обратить новое знание против Бэрра? Эти мысли мучили ее и в архиве. Результаты ее поисков смогут воодушевить тех горожан, кто выступает на стороне Бэрра. Или оттолкнут?

Когда сомнения и тревоги достигли предела, раздался стук в дверь, от которого Ингрид аж подскочила. Винир срочно требовал ее к себе. Времени на раздумья и подозрения больше не осталось, и она осмелилась открыться.

Стоя напротив винира, убедившего ее в непроходимой женской глупости, Ингрид, раздавленная верой в собственную ничтожность, едва сдерживала слезы. И только лишь когда она вернулась в архив, когда чужой голос в памяти перестал властвовать над ее сознанием — тогда она поняла, что винир не так искренен, как старался казаться. Нужно ему не спасение Бэрра, а собственная безопасность.

Он боялся сам, а заставил бояться ее. Его подлинный страх скрывался все в той же фразе про королевскую кровь. Он боялся потомка королей настолько, что не сумел скрыть это чувство; оно могло толкнуть его на мысль об убийстве Бэрра и позволило произнести самые искренние слова из всех сказанных сегодня. Люди чаще всего уничтожают то, что пугает их, особенно быстро — тех, кто опасен их власти.

Бэрр имел права на Айсмор и окрестные земли, до последнего медяка принадлежащие самому господину виниру.

Видимо, из-за того же страха винир переусердствовал в своем показном доверии, раз отправил ее узнать о состоянии Бэрра. Отправил в тюрьму, о которой Ингрид в горячке последних дней узнала многое — и план, и расположение всех прилегающих к ней домов — и дошла до мысли организовать побег. Можно было изобразить нападение разбойников… Бэрр хорошо ныряет, можно довезти его до Последних стен, а далее — он будет спасен!

Гаррик прямо намекал, что среди стражников, сотрудников Управы и горожан, привычных держать в руках оружие, есть готовые вступиться за Бэрра не только словом. Лишь бы нашелся кто-то, кто объединил их действия.

Ингрид чувствовала в себе отчаянную силу стать этим «кем-то», но не предприняла ничего. Мало организовать людей — надо еще суметь вытащить из застенков одного гордого заключенного. Упрется ведь руками и ногами, но не станет сбегать, чтобы не подставлять других.

Значит, и ей не следует.

Тут в дверь архива заглянул Гаррик и своим появлением напомнил, что и ей надо поторапливаться.

— Мы уходим, — произнесла она, поднимаясь. — Пока господин винир не передумал… Ты проводишь меня до тюрьмы?

— До тюрьмы? — охнул Гаррик и от волнения забыл, зачем поднял руку. А тянулся он стереть со рта яркий след вишневого цвета. Видимо, Гейра, младшая кухарка ратуши, вновь угостила его куском пирога. — Это вас наш винир туда отправил? А зачем?

— Велел повидать Бэрра, — как на духу доложила архивариус.

Гаррик призадумался, но рот все-таки вытер.

— Это может быть ловушкой хотя бы для вас, дражайшая Ингрид, — произнес он. — Сейчас опасно даже подходить к зданию тюрьмы. Как бы нас с вами камнями не закидали!

Ингрид накинула плащ на плечи, завязала кожаный шнурок на груди дрожащими пальцами:

— Надо поторопиться, как бы винир не переменил решение. А я… — она подняла на Гаррика отчаянные глаза. — Он в тюрьме уже скоро месяц, совсем один, безо всяких посещений и безо всякой вины. Я должна его повидать!

Площадь перед ратушей пустовала, что немного удивило Ингрид. За последние дни привыкла к гулу голосов, доносящихся временами даже до ее архива. Но лишь только они покинули Главную площадь, свернув по набережной к Широкому мосту, как сходу оказались в шумной толпе. Непонятно, что переманило с просторной площади на узкую мостовую людей, требующих под стенами ратуши справедливости. Ни следа от их прежнего грозного настроения не осталось — вокруг все смеялись, выкрикивали шутки, не всегда приличные, и даже пытались на что-то спорить.

Гаррик мгновенно подобрался и принялся прокладывать дорогу локтями, одновременно пропуская мимо ушей все приглашения самому посмотреть и другим не мешать, а также плыть туда, где верно утонешь. Ингрид, вцепившись в его куртку, не отставала ни на шаг. Ее толкали с разных сторон, несколько раз наступили на ноги, но вскоре им удалось пробраться ко входу на мост. Где и был очаг шума и веселья, который миновать оказалось совершенно невозможно.

В Верхнем Айсморе возле каждого моста располагались навесы со скамейками. В хорошую погоду на этой, у Широкого, сидели две пожилые женщины и предавались самому своему излюбленному занятию — в подробностях обсуждали всех проходящих.А тут их законное место заняли!

За скамейку шел настоящий бой. Две старушки пытались прогнать одного старичка с задорным взглядом голубых глаз и белыми патлами, что вещал с утра насчет розы и чудовища.

— А ну, проваливай к своей разлюбезной ратуше! — верещала одна. Она крутилась возле скамейки, как флюгер в ураган.

— Иди икру мечи, жаба сухобрюхая! — поддерживала другая.

Риддак только хихикал. Ужаснейшее оскорбление для пожилых озерников его не трогало.

— Убирайся, не то падет на тебя кара небесная! — не унималась первая.