Спасти СССР. Реализация (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 9

— Ага! — каркнул Громыко, оживляясь. — Это обвинение — или указание на ошибку?

— Скорее, второе. Похоже, исходная причина грубейшей политической ошибки со стороны Андропова — да и не его одного! — в банальной переоценке неангажированности и независимости социально-политических наук, понятых практически так же, как естественные, причем отношение к последним осталось в «ответственном руководстве» СССР и КПСС неизменным со времен позитивизма. Не вычитывали у нас своевременно, как следовало бы, работы того же Имре Лакатоса и его последователей-постпозитивистов, касавшиеся философии науки и практического функционирования науки. Не изучали труды Людвига Витгенштейна… Да что там, даже Лосев, фактически, самый серьезный оппонент Витгенштейна, оставался неизученным — на фоне классиков марксизма-ленинизма-то… Только, Андрей Андреевич, поймите меня правильно! С одной стороны я критикую председателя КГБ, но, с другой стороны понимаю, что действует-то он в правильном направлении! А ошибка… Что ж, не ошибается только тот, кто ничего не делает! М-м… Насколько представляю себе, Андропов, ощущая критическую недостаточность советского обществоведения и критическую ограниченность советского взгляда на историю, использует все возможности для получения и освоения «взгляда со стороны» — пусть ангажированного антикоммунизмом и антисоветизмом, зато избавленного от идеологических шор «научно-выверенного» взгляда на советское общество. С этой целью поддерживается максимум возможных контактов с западным ученым сообществом по всем возможным направлениям общественно-политических исследований.

— А история проекта Джермена Гвишиани? — заинтересованно, словно прицельно сощурился Громыко.

— Это лишь один из немалого числа неизменно сохранявшихся при любых конъюнктурных колебаниях каналов взаимодействия, как на базе вновь сформированных организаций, так и на основе расширения функций структур, основанных ранее, — твердо ответил Густав, упрямо наклоняя лобастую голову. — Но при этом готовность Андропова мириться с фрондой активной части интеллигенции, в том числе на уровне референтов и консультантов ЦК — сама по себе, с учетом поставленных задач, вполне понятная — была совершенно лишена критериев и ориентиров… — Он смущенно заерзал, взглядывая исподлобья на своего визави. — Видите ли, Андрей Андреевич… Ввиду длительного господства в идеологической сфере, так сказать, «коллективного суслова», мы вообще остались без оценочных критериев, абсолютно необходимых именно в условиях поддержания такого рода связей. Грубо говоря, вполне безобидные для страны течения могли пресекаться на уровне блокирования карьер их представителей и даже снижения их статуса, а складывающиеся именно сейчас группы и сообщества будущих «демонтажников» СССР, полностью усвоивших западное миропонимание, не находят должной оценки у аппарата ЦК! То есть, безотносительно к возможным административным мерам, не говоря уже об уголовном преследовании, на базе существующего законодательства — такие сообщества, в целом, просто сохраняют полную свободу рук, общения и деятельности.

— Вероятно, это происходит потому, — парировал министр, — что их некем заменить? Помнится, еще товарищ Сталин… да и Молотов… консультировались у академика Варги в его Институте мирового хозяйства и мировой политики.

— Совершенно верно, Андрей Андреевич! — Густав даже обрадовался. — По сути, вся история «независимых» аналитических «официально оформленных контор» в СССР началась именно с Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, предшественника и «генетического предка» ИМЭМО, да и прочих «системно моделирующих» заведений.

— Вот как? — бровь у Громыко задралась, собирая морщинки на высоком лбу. — Этого я не знал!

— Да, — кивнул гость, — ИМХМП был «слит» с Институтом Экономики АН СССР на волне борьбы с космополитизмом за «немарксистский подход», но воссоздан в пятидесятых как ИМЭМО из соответствующих секторов ИЭ АН. А собственную «контору» аналогичного направления Андропов начал собирать еще лет пятнадцать назад, когда, по словам Федора Бурлацкого, будущий главный редактор «Известий» Толкунов, на тот момент первый зам Юрия Владимировича в Отделе ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, предложил ему, Бурлацкому, сформировать специально под Андропова «группу консультантов». Сам Федор Михайлович называл ее «корпусом аристократов духа». Вокруг Андропова собралась весьма пестрая компания. От Мераба Мамардашвили и Георгия Шахназарова до Александра Бовина и Георгия Арбатова. Став председателем КГБ, Андропов полностью сохранил круг привлеченных консультантов, постепенно расширяя их формальные возможности в рамках своих полномочий и на основе… хм… «партийного» принципа — «моя номенклатура, как хочу — так с ними и работаю; что хочу, то и позволяю — ведь в интересах работы же?»

— Возможно, сейчас, когда Брежнев «нарезал» ему удел из госкомитетов и НПО, — медленно проговорил министр иностранных дел, — Андропов сумеет проделать и «работу над ошибкой»?

— Вполне вероятно, — согласился Густав. — Что характерно, Андропов в реализации своего «конструктива», насколько можно оценивать, всегда предпочитал не пересекаться напрямую с министерской системой, действуя на внутреннем поле через госкомитеты, например, через Госкомитет по внешнеэкономическим связям.

Громыко рассеянно покивал, и неожиданно остро глянул на собеседника:

— Спасибо за консультацию, Густав. Я вас понял… и хочу, чтобы и вы поняли: мне самому необходима «независимая» аналитическая контора с «группой консультантов». И было бы очень неплохо, если первым из них станете вы.

— Я согласен, — спокойно ответил гость, и пожал протянутую руку хозяина.

Понедельник, 6 ноября. Утро

Ленинград, Измайловский проспект

Небо за окнами прояснилось с вечера, обещая солнечную погоду, хотя ветерок поддувал холодный. Деревья зябко качали голыми ветвями, а я улыбался предзимью — от горячей батареи восходил ток приятного тепла. А еще грела меня невинная радость школьника — каникулы!

Родители ушли на работу, и я встал. Встал, никуда не торопясь, манкируя зарядкой — так, размялся чуток, отжался раз десять, чисто для разогреву.

Требовательно зазвонил телефон, и я лениво прошествовал в прихожку.

«Паштет, наверное, натура неугомонная…» — притекла праздная мысль.

— Алло?

— Это квартира Соколовых? — ухо ласкал энергичный девичий голос с легчайшим прибалтийским акцентом.

— Да.

— А могу я услышать Андрея Соколова?

— Это я.

— О, очень приятно! — обрадовалась трубка. — Здравствуйте, Андрей! Меня зовут Светлана Павловна, я работаю в газете «Комсомольская правда». И мне поручили взять у вас интервью. Не возражаете?

— Да нет… — промямлил я, соображая. — А…

— Тогда давайте встретимся и поговорим! В любое свободное время, но лучше в ближайшие два-три дня, поскольку я не ленинградка. Наша встреча не займет более получаса. Думаю, мне этого хватит, чтобы написать обзорную статью о вас и о ваших инициативах!

Я даже поежился от удовольствия. Интервью для моих планов — это просто находка! Хватайся за шанс, Дюха, и пользуйся!

— В принципе… — затянул я, набивая себе цену. — А вы уже в Ленинграде?

— Да, Андрей! — интимно выдохнула трубка.

— Тогда… Давайте пересечемся во второй половине дня.

— Где, Андрей?

— М-м… Можно на Театральной площади… Напротив театра оперы и балета имени Кирова есть скверик, где памятникРимскому-Корсакову… Может быть, там?

— О, замечательно, Андрей! Лет пять назад я была в Кировском, давали «Евгения Онегина», и я помню тот сквер! В три часа ровно… устроит?

— Вполне.

— Всё, тогда до встречи, Андрей! На мне будет красная куртка, и моя сумочка того же цвета… Ах, мы узнаем друг друга! До свиданья и… Очень на вас надеюсь!

— До свиданья… — отпустил я, но провод донес лишь короткие гудки. — Надеется она…