Сладкий (СИ) - Ловыгина Маша - Страница 27

– Люб, – с полным ртом позвал ее Ермоленко, – ты не в курсе, о чем это Варвара Александровна спрашивает? Никак в толк не возьму.

– Ну хватит уже, – шикнула на него Варя. – Все вы прекрасно понимаете! Я слышала, как вы об этом говорили. И не надо смотреть на меня удивленными глазами!

На самом деле, службист, конечно, вовсе и не смотрел на нее так. Наоборот, судя по сосредоточенному виду, ее вопрос оказался для него не только неожиданным, но и в большей степени неприятным.

– Я понимаю, вы думаете, раз я журналистка, значит, у меня и совести нет. Многие так считают. И я даже спорить с вами не буду, потому что, – Варвара сделала многозначительную паузу, – потому что сама не одобряю некоторые способы добывания информации. Однако хочу предупредить о том, что сокрытие следов преступления уголовно наказуемо. – Наблюдая за тем, как разломив еще один пирог, Ермоленко с аппетитом выедает фарш, Варя заметила: – Вы ведь это знаете лучше меня.

Ермоленко кивнул и вытер рот лежавшим тут же полотенцем.

– Вы, Варвара Александровна, женщина с образованием, из столицы. У вас и окружение, поди, сплошь из людей интеллигентных, умных и серьезных. Вот скажите мне, солдафону и бюрократу, – какого лешего вам надо? Я вам документацию дал? Дал. Экскурсию предложил по исправительному учреждению? Предложил. Вы зря отказались, кстати. У нас там и своды белокаменные, и камеры чистые. Почитай, кельи монашеские! Горячей воды, правда, нет, но баня каждую неделю!

– Какая баня? Какие кельи? – возмутилась Варя. – Вы мне зубы не заговаривайте! Я ведь и доложить могу, что у вас тут... ну... – она тряхнула волосами и упрямо сжала зубы.

– Люб, вот как так-то? – обернулся к хозяйке Ермоленко. – Не пойму я никак, о чем она толкует?

Люба приставила заслонку, но отходить от печи не торопилась. Стала снимать с веревки носки, суетливо сворачивать их, потом схватилась за веник.

– Учтите, я все записала на телефон, – припечатала Варвара, стараясь сохранить воинственный вид.

Ермоленко отложил недоеденный пирог и, крякнув, сказал:

– Люб, чайку бы! Или настоечки. В горле пересохло. Вы что будете, Варвара Александровна? Уж давайте почаевничаем, пока запись вашу слушать станем. Чтобы зря, так сказать, время не тратить. А то ведь мне на службу надо. Недосуг рассиживаться.

– Запись... – Варвара сглотнула и почесала кончик носа. – Телефон-то я в доме оставила... Но могу практически дословно воспроизвести. Вот ваши слова, Григорий Тимофеевич: не болтай, Люба. Хоть язык свой заколи, но журналистке ничего не рассказывай. – Варя закинула ногу на ногу. – Не переживайте, баба Люба мне ничего не рассказывала. Но я-то все знаю. Коршунов из области боитесь? Правильно делаете! Я вам их сюда целую стаю пригоню!

– Вот ить! – всплеснул руками Ермоленко. – Фантазия у вас разыгралась, Варвара Александровна! Или ум за разум зашел! Хотя, что это я домыслы строю? Так ведь и есть! Ну скажите мне, кто в нормальном рассудке и в таком-то виде, – он кивнул на Варины штаны, – в метель через озеро попрется?

Варя натянула фартук на колени и сузила глаза.

– Мне было нужно!

– Нужно ей, ага! Так я вас обраткой-то в город быстро отправлю! Будете мне тут статистику портить! А кабы замерзла по дороге или еще что? Мне отвечать? Конечно, мне, а кому же? Я же всю административку на себе тащу, меня и в расход по вашей милости! Какого лешего, как тебя, какие кости, а?!

– Гриша, – Люба положила ладонь на плечо Ермоленко и склонилась к его уху. – Успокойся, Гриш. Тебе нельзя волноваться.

– Так это, как его... – Ермоленко постучал по столешнице кулаком.

– Расскажи ты ей, Гриш! Пусть пишет, что хочет.

– Да ты не понимаешь, Люба! У нас ведь тут все подотчетное. Вот напишет она, и что?

– Объясните мне толком! – прервала их спор Варя. – Все по порядку.

– Да нечего объяснять! – снова взвился Ермоленко. Щеки его покраснели от жары, еды и недовольства. – Сама ей объясняй! – дернул он плечом, освобождаясь от руки Любы. – Только меня к этому не привязывайте. И про запись скажу – не я это! Ясно? – зыркнул он на Варю.

– Ясно, – кивнула она. – Мне про вас абсолютно все ясно, Григорий Тимофеевич.

– А... – отмахнулся тот и, схватив куртку, вышел вон, по пути грохнув входной дверью.

Варвара покачала головой:

– Какие у вас здесь все умиротворенные! Прям зависть берет!

Люба уперлась ладонями в стол и сурово посмотрела на Варю.

– Довела мужика? Язык твой – враг твой! Меня почему не спросила?

– Так бы вы мне все и рассказали! Ага, верю! Нет, я от вас теперь не отстану! Тем более, что кое-что я уже...

– Вот ведь лихоманка... – выдохнула Люба. – Ладно, твоя взяла. Только ты мне скажи, в Прохоровку затем и бегала?

Они уставились друг на друга. Варвара с минуту еще пыхтела, пытаясь вникнуть в слова хозяйки дома. Но затем все же сказала:

– Да, именно так!

– Ох, и дурища! Понесли тебя черти... Зарок мне дай, что не растреплешь никому!

– Погодите-ка, баба Люба, – прищурилась Варвара, – это как же я вам зарок дам? В соучастники меня вздумали записать?

– Да не о том ты! – не выдержала Люба и опустилась на табурет. – Мы и сами не знаем, что там произошло...

– Как это? А кости? Кости-то чьи? Человечьи?

– Типун тебе на язык! – Дрожащей рукой Люба достала бутылку настойки и вытащила пробку. – Ермоленко можно понять. Он не верит во все это. А я чую: быть беде. Вот прям сердцем чую...

– Да о чем вы толкуете?

– Колдовство это, Варя. Черная магия, помяни мое слово...

Рецепт обычного злодейства

Варвара почувствовала, как по ее рукам и спине табуном понеслись мурашки.

«Вот оно! Именно то, о чем говорил Семен Аркадьевич! Теория и практика в одном флаконе!»

– Будешь? – баба Люба взболтала содержимое бутылки и посмотрела ее на свет.

– Конечно! – Варя пододвинула приготовленную для Ермоленко чашку с розочками на боку.

Принимая столь героическое решение, она отмела от себя любые сомнения в надежде, что бабка Люба нашла в ней прежде всего собеседника, а не собутыльника. К тому же, как она помнила, этот напиток был скорее тонизирующим, раз все его здесь пьют в любое время дня и ночи. Странно было бы думать, что тот же Ермоленко является на службу под хмельком. Да и заботится о нем Люба, переживает. Даже Столетову для его собаки этой настойки выдала. Явно не затем, чтобы пес песни петь начал.

При мысли о Столетове Варе стало очень грустно. Печаль прохладной волной коснулась ее сердца, вызвав короткий вздох.

Люба плеснула себе и ей, затем подняла кружку и, пробормотав что-то вроде «Господи, прими за лекарство», выпила залпом. Варвару вновь обуяли сомнения, но она все же сделала глоток и мысленно проводила жидкость по пищеводу. Через пару минут тело расслабилось, ноги перестали гудеть, и даже горящие уши уже не так щипало от прихватившего их мороза. Варвара еще раз осторожно понюхала чашку.

– Боишься, что напоить тебя хочу? – усмехнулась Люба.

– Нет. Просто пытаюсь понять, что здесь. Мне бы этот напиток пригодился. Иногда никаких сил не остается. Ложишься вечером, а утром ощущение, что даже не спала.

– Так может, не там и не с тем ложишься-то? – хихикнула Люба.

Варя лишь дернула уголком рта. Это и так понятно, к гадалке не ходи...

– А я тебе рецепт напишу, хочешь? – предложила хозяйка дома. – Нравишься ты мне. Только ведь у себя в городе ты таких трав да цветов не найдешь. И готовить эту настойку надо в специальное время, с определенным настроем, молитвами и заговорами. К этому делу призвание нужно. Не только желание.

– Честно говоря, я вообще далека от всего этого. Как говорил профессор Северус Снейп: «Какая разница между аконитом и борецом?»

Люба вскинула брови:

– Никакой! Что ж это – профессор, а такие глупые вопросы задает?

– Это для вас они глупые, а для меня – тайна, покрытая мраком. Вы не подумайте, я с уважением отношусь к народной медицине, но... В общем, «Битва экстрасенсов» не мой формат, – она кашлянула, – но зрителям нравится. Таинственно и жутко. Ведьминские штучки-дрючки разные...