Космонавт. Том 2 (СИ) - Кресс Феликс - Страница 50

Притихшая было толпа загудела: «Павел Иванович сам берёт!», «Вот это поворот!», «Лейтенанту-то теперь что?». Лейтенант, которому был адресован первый выпад подполковника, стоял, будто окаченный холодной водой. Его лицо побелело, он пытался что-то сказать, но под взглядом подполковника слова застряли в горле. Максимыч, которых за это время тоже подошёл к нам, хмыкнул, одобрительно кивнул в мою сторону, а потом бросил на лейтенанта колючий взгляд.

Я вскинул руку к виску, автоматически вытянувшись:

— Так точно, товарищ подполковник! К полёту подготовлюсь!

— Свободны, — коротко кивнул подполковник, его дело было сделано. Он повернулся к Максимычу, что-то тихо сказал, и они вместе направились к КП, увлекая за собой часть толпы инструкторов.

Толпа начала быстро редеть. Техники бросились к самолётам для послеполётного обслуживания. Курсанты потянулись к грузовикам, оживлённо обсуждая только что случившееся. Я видел, как Зотов, всё ещё красный от возмущения, что-то горячо доказывал группе однокурсников, кивая в сторону удаляющегося лейтенанта. Тот же быстро ретировался, стараясь не попадаться никому на глаза.

Я глубоко вздохнул, осознавая, что меня только что втянули в очередной водоворот событий, значение которых я пока не до конца понимал, и из которого теперь нужно выплыть с честью. И тут, переводя взгляд, я снова увидел Наташу.

Она стояла метрах в двадцати. Не ушла. Руки скрещены на груди, как бы защищаясь, нижняя губа слегка прикушена, что делало её лицо удивительно детским и уязвимым. Она смотрела прямо на меня. И в её глазах не было ни любопытства, как у других, ни злорадства. Там было что-то сложное: тревога, растерянность, и… вина? Да, именно вина. Будто она чувствовала себя причастной к этой неприятной сцене.

Наши глаза встретились. Она не отвела взгляда сразу, выдержала его пару секунд. В её глазах мелькнуло что-то — извинение? Предупреждение? Потом она резко, почти порывисто, опустила глаза, развернулась и быстрыми шагами направилась к зданию медпункта, скрывшись за дверью.

«Ну что ж, — подумал я, глядя на серебристый силуэт самолёта, у которой возились техники. — Хотел неба? Хотел быть своим среди этих орлов? Так получи. Теперь ты у всех на виду, Сергей Громов. Теперь ты должен не просто летать. Ты должен летать лучше всех».

Плечи сами собой расправились. Усталость куда-то отступила, сменившись холодной решимостью. Два дня. У меня было два дня, чтобы подготовиться мысленно, вспомнить все нюансы посадки реактивной машины, все ошибки, которые можно допустить.

Я повернулся и твёрдым шагом направился к грузовикам. Пора было возвращаться. День ещё не закончился, и впереди предстояло много работы.

Пока я шёл, я вернулся мыслями к Наташе. Чувство вины в её глазах заставляло задуматься: Что она знает? Почему винит себя? И почему этот чёртов лейтенант, которого я видел впервые, так явно метил именно в меня?

Набережная Волги.

Вечер того же дня.

Тень от Родины-матери уже легла на берег, а Михаил Валерьянович Грачёв всё ещё стоял у парапета волгоградской набережной. Он ждал. Высокий и грузный, он казался высеченным из серого волжского гранита. Проседь в его ещё густых, тёмных, тщательно зачёсанных назад волосах серебрилась в последних лучах заката. Дорогое драповое пальто было расстёгнуто, под ним виднелся тёмный костюм, галстук чуть ослаблен. Его тяжёлый взгляд был устремлён не на величественный монумент, не на проплывающие баржи, а куда-то вдаль, в мутную, холодную стремнину Волги, будто ища в её течении ответа или успокоения. Руки, большие, с короткими мощными пальцами, были глубоко засунуты в карманы пальто. Ветер с реки трепал полы пальто, но Грачёв стоял недвижимо, словно статуя.

Тишину нарушили шаги по гравию. К нему, не торопясь, подошёл молодой человек. Одет он был в тёмное пальто, фуражка с синим околышем чуть сдвинута набок. Гладко выбритое лицо, обычно такое самоуверенное, сейчас было напряжённым, на губах застыла гримаса недовольства. Он не поздоровался, не кивнул. Просто встал рядом, в полушаге левее и чуть позади Грачёва, и тоже уставился на воду. Взгляд его скользил по свинцовой глади, но мысли были далеки от реки. Пальцы нервно постукивали по ногам.

Минуты тянулись медленно, измеряемые лишь мерным шлёпаньем волн о бетонные плиты набережной и далёкими гудками теплохода. Пять долгих минут молчания, густого, как волжская вода в сумерках. Наконец, низкий, хрипловатый голос Грачёва нарушил тишину. Он заговорил скупо, без приветствия, как будто продолжая прерванную беседу:

— Ну? Как всё прошло?

Молодой человек вздрогнул от неожиданности, словно его ткнули в бок. Он кисло поморщился, явно раздражённый не столько вопросом, сколько тоном: властным, требовательным, не терпящим возражений. Ответил он с небольшой, будто нарочитой задержкой:

— Провокация удалась. Он согласился на полёт. Формально — это будет плановый полёт с инструктором. Но по сути он принял вызов.

Грачёв медленно повернул голову. Его тяжёлый взгляд катком прошёлся по молодому офицеру. В глазах не было ни тени удовлетворения, лишь холодное, беспощадное разочарование.

— Плохо, Петя, — проговорил он тихо, но с такой силой презрения, что молодого человека будто обдало ледяной водой. — Очень плохо. Ты должен был растоптать его ещё до вылета. Зря, что ли, я хлопотал о твоём переводе? Больших людей беспокоил. А? Зря я свои ресурсы тратил? — Каждое слово било, как молот. — Я ждал, что ты сломаешь его морально сегодня же, на глазах у всей этой летучей братии. Чтобы он сник, струхнул, чтобы его репутация треснула по швам сейчас, а не когда-то потом!

Пётр стиснул челюсти так, что выступили жёсткие желваки. Он резко отвернулся от Грачёва, уставившись в темнеющую воду. Когда он заговорил, голос его прозвучал сдавленно, но в нём прорывалось глухое, сдерживаемое раздражение:

— Вы не говорили, Михаил Валерьянович, что он успел обзавестись друзьями и поддержкой такого уровня! — Он сделал ударение на слове «такого». — Вы говорили, что его там невзлюбили, считают выскочкой. А там… Там за него вступился не только его друг-курсант, который устав знает лучше иных офицеров! За него сразу вступился сам подполковник Павел Иванович! Легенда училища! И капитан Максим Ваганович, другой старый «зубр», явно на его стороне! Вы не предупредили, что у этого Громова такие покровители!

Грачёв фыркнул, звук был похож на шипение разъярённого кота. Он передразнил Петра с отвратительной, язвительной ухмылкой:

— «Вы говорили…», «Вы не предупредили…», «Я не знал…» — Он с силой сплюнул на гравий под ноги Петра. — Перестань ныть, как баба! Твоя работа — не ждать, что тебе всё на блюдечке подадут! Твоя работа — самому выяснять! Думать! Действовать! Проверить всё, узнать все детали! Не получилось одним способом — ищи другой! Лови момент! Дави на слабое место! — Голос его нарастал, превращаясь в рык. Он шагнул вплотную к Петру. — А ты что? Слился при первых же трудностях? Размазня!

Пётр не выдержал. Он резко развернулся к Грачёву, лицо его исказилось от ярости и унижения. Глаза горели. Он зашипел, забыв о субординации, о страхе:

— Послушай… те вы… — Он едва не сорвался на «ты», на откровенное хамство, но в последний момент пересилил себя.

Он сбился, замолчал. Резко провёл рукой по волосам, с силой приглаживая непокорную прядь, будто пытаясь пригладить и свои бушующие эмоции. Вдохнул глубже, сглотнул ком в горле. Продолжил он уже тише и спокойнее, но каждое слово проговаривалось чётко, с расстановкой:

— То, что вы… помогли… с лечением дочки… и похлопотали о моём переводе… не даёт вам права говорить со мной в таком тоне! Я — офицер Советской Армии! — Он выпрямился во весь рост, пытаясь вернуть себе достоинство. — И то, что я сделал сегодня… — голос лейтенанта дрогнул, — этот выпад, эта провокация… это недостойно офицера. Недостойно! И грозит мне репутационными потерями. А вы… вы ещё и недовольны⁈ Да, нашлись на аэродроме молодые дурачки, амбициозные, кто поддакнул мне, кто посмеялся. Но старые, опытные инструктора, те, чьё мнение действительно что-то значит в училище… они всё поняли. И не одобрили. Для меня этот выпад был колоссальным риском! И не только для репутации! Поэтому впредь… я попрошу… — Договорить он не успел.