Злодейка в быту (СИ) - Черная Мстислава - Страница 39

— Я прогнала толпу у ворот.

— Если бы не доброта господина заклинателя, тот лучник бы тебя… застрелил, Юйлин.

От его спокойного тона меня пробирает озноб.

— Прости… — выдыхаю я, обхожу стол и опускаюсь на пол рядом с его креслом. — Мне жаль, что я тебя напугала.

— Тебе жаль, что ты меня напугала, Юйлин? Что ты по-глупому рискнула своей жизнью, тебе не жаль?

Не вижу смысла спорить. Мое решение, возможно, не самое лучшее, но, если бы не мое рисковое вмешательство, мятежники бы проломили ворота, пробили защиту и ворвались на территорию поместья. Да, мы с отцом успели бы укрыться в убежище, созданном как раз на такой случай, и ушли бы через тайный ход. Но вот старые слуги точно бы не спаслись.

— Мне жаль, — соглашаюсь я.

Папа треплет меня по волосам, а я вдруг замечаю, что из-под верхнего слоя его одежды выглянул кулон, с которым папа, сколько я себя помню, никогда не расставался. Кулон начинает светиться режущим голубым светом и вдруг резко покрывается паутиной трещин, раздается хруст, и кулон превращается в облачко серой пыли.

Глава 36

Схватившись за воротник, папа меняется в лице. Он суетливо ощупывает пустой шнурок, наконец сдергивает его, подносит к глазам и безвольно роняет. Выглядит так, словно потеря кулона напугала его больше, чем летящая в меня стрела.

— Кажется, Небеса тебя берегут, доча.

— Что?

— Неважно, неважно. — Папа настолько выбит из колеи, что повторяется. Ссутулившийся, растерянно оглядывающийся в сторону ворот, сейчас он совершенно не похож на министра.

Я хочу спросить, что происходит, но папа поднимается из-за стола.

Значит, партию мы не доиграем. Я начинаю убирать фишки в чаши, разделяя по цвету, но папа жестом показывает оставить и идти за ним.

— Па-а-а…

— Дочь, ты помнишь, где вход в убежище? Помнишь ключ?

— Разумеется. — Нужно с помощью ци начертить подряд два иероглифа, как и с замками на сундуках, только другие. — Пап, что произошло?

— Неважно.

— Ты позеленел, когда кулон рассыпался, и говоришь, что мне не о чем беспокоиться⁈ Серьезно⁈

— Юйлин.

От неожиданной резкости я вздрагиваю. Папа одернул меня как расшалившуюся малолетку. Перед глазами встает сцена из моего детства, как я спряталась от кормилицы и выбежала на передний двор к важным гостям, запнулась о порог и, растянувшись, сбила с ног служанку, как раз подававшую чай. Позорище… Но сейчас-то всё по-другому!

— Пап, я не знаю, почему ты считаешь, что скрывать что-то очень серьезное лучше, чем предупредить. Пусть так. Только не говори не беспокоиться, ладно?

Он оборачивается, внимательно смотрит на меня:

— Дочь, ты изменилась до неузнаваемости. Вроде бы ты, моя родная девочка, но будто совершенно другой человек.

Готова ли я рассказать правду? Разоблачение больше не пугает меня, как в первый день, все же я не чужая душа, по ошибке получившая умирающее тело, я настоящая Юйлин, просто переродившаяся с памятью о жизни в другом мире.

Да, я могла бы рассказать.

Но зачем? Кому от этого будет хорошо? Мне? Отцу? Думаю, что никому.

— Повзрослела? — предполагаю я.

— Пока что я вижу самоуверенность и дерзость. Не лучшие качества, Юйлин.

Спорно…

— Не лучшие для кого? — уточняю я.

— Оставайся во дворе «Серебряной луны» и при малейшем намеке на опасность прячься. Больше никакого самоуправства. Ты поняла меня, Юйлин?

— Поняла…

Папа отворачивается и, тяжело ступая, уходит, оставив меня на дорожке в полном одиночестве. Я смотрю ему вслед и ловлю себя на очень странном чувстве: мне тесно, будто меня не в жилой павильон отправляют, а в клетку.

Не хочу, но…

Позвать Шаояна в столицу я не рискну, причем не знаю, боюсь я больше за своего демона или все же за столицу. Уйти одной опасно — мне хватило лучника. Остается, увы, делать ровно то, что сказал отец. Ну, почти.

Свернув на узкую дорожку, петляющую через тенистый бамбуковый сад, я вскоре выхожу к неприметным лунным воротам, за которыми скрывается павильон «Серебряной луны». Даже если ворвавшиеся в поместье чужаки догадаются обыскать сад, все равно у меня будет достаточно времени, чтобы нырнуть в тайный ход.

Заходить в павильон я не тороплюсь, присаживаюсь на ступеньки, делаю глубокий вдох и погружаюсь в медитацию. В воздухе разлита ци, и я закручиваю энергию вихрем, поток ускоряется, сила концентрируется вокруг меня, и я начинаю поглощать ее. Ци проникает в тело, питает ядро. Время словно останавливается.

Хотя я ушла в себя очень глубоко и полностью сконцентрировалась на энергетической практике, я все же сохраняю связь с реальностью, не отключаюсь полностью и в какой-то момент, вечность спустя, как сквозь толщу воды слышу голос зовущей меня момо.

— Что же такое, юная госпожа! Как же мне вас разбудить-то?

— Я не сплю. — Я медленно открываю глаза. — Уже стемнело? Что случилось, момо?

Ее голос звучал раздосадованно, но точно не испуганно.

— Юная госпожа, ваш отец вернулся из дворца и приглашает вас присоединиться к нему на ужин.

— Отец выходил⁈

— Вашего отца вызывал император.

Бунт… подавлен?

А если бунт подавлен, если в столице больше не опасно, папа будет против моего возвращения⁈ Очевидно, что да. А как же… Шаоян? От мысли, что я больше его не увижу, внутри все леденеет.

— Идем, момо, — киваю я и поднимаюсь.

— Юная госпожа, ваше платье! — ахает она, стоит мне пройти мимо и оказаться к ней спиной.

— Что такое? — Я заглядываю себе за спину.

От того, что я сидела на уличных ступеньках, юбка запачкалась, и правильнее было бы переодеться, но я отряхиваю подол под испуганный вздох старой служанки. Момо, наверное, в страшном сне не могла представить, что ее госпожа позволит себе настолько простецкий жест. Не смущаясь, я подмигиваю момо и оставляю ее в полнейшей прострации.

Ее растерянность помогает мне почувствовать себя увереннее — не знаю как, но я вернусь к Шаояну, что-нибудь придумаю. Только вот… Шаоян, он будет рад моему возвращению?

Да почему все мысли о нем и о нем⁈

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю — не хочу, чтобы папа догадался, в каком я состоянии.

Отца я нахожу в переднем зале, сидящим во главе стола. Ужин непривычно простой: ростки бамбука, стручки фасоли, корни лотоса, рис. Ни рыбы, ни птицы, ни мяса. Ну да, кухарок отослали. Готовила, скорее всего, момо.

Сложив руки перед собой, я кланяюсь:

— Приветствую отца.

— Что на тебя нашло, Юйлин? Поторопись, садись за стол.

— Как твоя рана, пап? Тебе лучше? Я боюсь, что оттого, что ты не отдыхаешь и совершенно не бережешь себя, рана воспалится.

Подхватив палочки, я накладываю папе в тарелку всего по чуть-чуть.

— Император оказал мне высочайшую милость, Юйлин, вызвал для меня лучшего придворного целителя.

Какая чудесная новость!

— Император ценит тебя. — Всего лишь ничего не значащий вежливый ответ, но я замечаю, как на долю мгновения на лбу отца появляется хмурая складка. Папа чем-то озабочен? Расстроен? За признанием императора скрывается что-то не очень хорошее для нашей семьи?

Быстро кивнув, папа берет палочки и отправляет в рот корень лотоса, а значит, делиться со мной своими переживаниями он точно не намерен.

Ужинаем мы молча, разговор не складывается. Ощущение, будто гроза вот-вот грянет, только не на небе, а в павильоне. Аппетита нет совершенно, и я про себя радуюсь, что ужин аскетичный.

Дождавшись, когда папа закончит, я собираю посуду со стола, убираю в сторону и ставлю на стол чайник.

— Уверен, императрица отправится в храм Дороги милосердия вознести молитвы за души горожан, чьи жизни были потеряны во время мятежа. Будет хорошо, если ты присоединишься к церемонии, Юйлин.

— Пап, я должна вернуться к дяде. Узнав, что ты ранен, я забыла обо всем на свете. Дядя не знает, где я, решит, что со мной случилась беда. Я должна объясниться и попросить прощения.