Навола - Бачигалупи Паоло - Страница 38

— Изворотливые, изворотливые, изворотливые, — благожелательно согласилась Челия, а затем разыграла океан Урулы и забрала карты, которые держал в руке Дюмон. — Чи-чи-чи. Какая неудача. Малафортуна, куда ни глянь.

— Она строит замки-близнецы, — заявил Тоно. — Она взяла мост.

— Вот и нет. Это было в прошлом раунде. — Челия мазнула двумя пальцами по глазу, посылая ему удачу Скуро.

В ответ Тоно высунул язык.

Я взял кастелло:

— В таком случае ты не будешь возражать, если я заберу это.

Челия надулась:

— И ты еще зовешься моим братом!

И так оно и шло, раунд за раундом. Дюмон в отчаянии сдался и, совершив невероятное самопожертвование, пересел к Челии.

— В Шеру вы играете в чьесса, — сказала Челия, беря слепую карту.

— Шахматы, — поправил ее Дюмон.

— Я так и сказала.

— Ну ладно. Да, мы играем в чьесса. Эта игра требует настоящего мастерства и знаний. Не то что ваше карточное безумие.

— Мы здесь тоже играем в чьесса, — заметил Пьеро.

— Правда? Я никогда не видел.

— Потому что это детская игра.

Дюмон в ужасе посмотрел на нас:

— Это уважаемая игра, требующая глубокого опыта и изощренности! А вовсе не детская!

— Думаю, она может показаться интересной, если тебя интересует исключительно доска, — ответила Челия. — Но она вся на столе. Сул таволо.

Никколетта кивала. Она взяла три скрещенных меча и сбросила красный кастелло, который схватил Тоно.

— Он хочет забрать все кастелло, — сообщила Никколетта. — Но где же тот черный кастелло, которого он так желает? — Она дразняще подняла свои карты, ее глаза сверкали от удовольствия. — Где же может быть этот черный замок?

— Зачем ты ему говоришь? — спросил Дюмон.

— А почему нет?

— Она может лгать, — заметил я.

— И лжет?

— В этом все веселье, — ответила Никколетта. — Лжет ли она сейчас или нет? Солжет ли потом или нет? И где же черный замок?

— Мы любим игру, в которой вызов заключается в том, чего нет на доске. Доска нам неинтересна. Это слишком очевидно. Слишком просто. Неподходящая игра для наволанца.

— Но мне нравятся шахматы, — возразил я. — И всегда нравились.

— Потому что ты прост, как ребенок, Давико.

— А ты добра, как птица каури над дохлой крысой.

— Черный кастелло у меня, — заявила Челия. — Никколетта лжет.

— Нет, это ты лжешь, — ответила Никколетта.

— На самом деле он мой! — провозгласил Пьеро, взмахнув одной из своих карт.

— Это твой валет, — сказала Челия. — Я видела, как ты его взял.

— Я их перетасовал.

— Ты этого не делал.

Он показал Челии два пальца, послав ей Скуро.

— То, что ты этого не видела, еще не значит, что этого не было.

Тут вмешался Дюмон.

— Но если игра состоит не в состязании мастерства, то зачем она? Ели два ума не бьются за победу посредством серьезных размышлений и хитроумных действий, то какое же это честное, подлинное состязание? Если все завязано на удаче и лжи, в чем тут состязаться?

— Если два человека обнажают мечи, это честное состязание? — спросил Пьеро, который почти всегда сводил все к бою на мечах.

— Да, это честная проверка мастерства каждого.

— Чи. Ты глупец. Это мастерство плюс ловкость плюс сила одного — и друзья другого, а также был ли он пьян прошлой ночью, и не напоил ли его противник, чтобы подпортить мастерство. Это не просто состязание в мастерстве.

— То же самое можно сказать и про шахматы.

— Он имеет в виду, что в шахматах известен каждый ход. Все, что нужно понять и к чему нужно подготовиться, есть на доске, — вмешалась Челия. — Как я и говорила. Сул таволо. Жизнь не такая. Жизнь не лежит целиком перед тобой, когда все разрешенные ходы обговорены заранее, а иных делать нельзя.

— Сул таволо, — согласились все. — Неинтересно. Троппо семпличе. Басико. Пер льи бамбини. Для маленьких детей.

— В ваших шахматах, — продолжил Пьеро, — вы не можете ослепить человека бликом солнца от лезвия, не можете обмануть, притворно споткнувшись, не можете бросить песок ему в глаза...

— Все это приемы боевого мастерства, — перебил Дюмон.

— И не можете получить кинжал в спину от человека, которого считали другом, — сказала Челия, разыграв красного убийцу и лишив меня короля кубков.

— Я думал, мы сотрудничаем! — удивился я.

— Верно, так ты и думал, — весело согласилась Челия и подмигнула Дюмону. — Понимаешь, каждый ход в твоих чьесса известен. Там нет загадок. Но в Наволе, как и в жизни, полно тайн. Есть вещи, которые окажут влияние на твою жизнь, но которых ты никогда не увидишь. Союзы, о которых можешь никогда не узнать, карты, о существовании которых ты даже не подозревал, потому что семьдесят семь карт в колоде можно заменить на скрытые. Есть замыслы и планы — и самое главное, есть игрок, сидящий перед тобой, и он или она поведает тебе немало, если ты сможешь его прочесть. Если будешь внимательно наблюдать за ним. — Она взмахнула рукой, по очереди указывая на каждого из нас. — Если ты четко видишь игроков, то можешь узнать их карты, не глядя на расклад или счет, потому что все это отражено на их лицах.

Дюмон с отвращением выругался на родном языке.

— Вы и ваша наволанская одержимость фаччиочьяро и фаччиоскуро! Открытое лицо и скрытое лицо. Это ваша болезнь, вы все прячете чувства и мысли и зовете это достоинством. Изворотливые, изворотливые, изворотливые!

— Сфай, Дюмон! Это не одержимость, это жизнь! Как ты читаешь людей за собственным столом? Как твой отец читает купцов, принцев и королей, с которыми имеет дело? Каковы их замыслы? Каковы планы? Прочесть можно многое. Но в твоей игре читать нечего. В твоих шахматах-х-х... ты играешь фигурами на доске. — Челия улыбнулась, проказливо сверкнув зубами. — В шахматах-х-х ты играешь столом. В карталедже — людьми за столом.

И с этими словами она выложила черный кастелло, вместе с королем, королевой, убийцей и конем.

Мы все раздосадованно сбросили свои карты.

Глава 16

–Ты ужасно играешь в карталедже, — сказала Челия, когда мы поздно вечером шли домой. За нами на коротком расстоянии тащились Полонос и Ленивка.

Наши шаги гулким эхом разносились по мрамору длинной крытой колоннады. Над головой мерцали арки; полированная медь, стекло и зеркала отражали свет масляных ламп, делая наш путь светлым и ярким, а параллельно идущую мощеную улицу — низкой и темной. Торговцы в колоннаде заносили последние товары в магазины или грузили в телеги, чтобы отвезти в свои дальние дома.

— Спасибо, сестра. Ты сама доброта.

— Ужасно для Регулаи, — поправилась она. — Для всех прочих играешь приемлемо. Будь ты простым вианомо, все было бы хорошо.

— Быть может, дело в том, что я не люблю лгать, — сказал я, пытаясь пробудить в ней совесть.

— Это не ложь. Это игра. Игра лиц. Тебе следует в ней практиковаться. Этого требует твоя роль.

Я покосился на нее, гадая, уж не пытается ли она намекнуть на что-то, признать, что совсем недавно солгала мне, но не увидел в ее манере ничего, кроме желания наставлять. Я не мог прочесть ее лицо. И сомневался, что когда-либо смогу. Я хотел бросить ей вызов, здесь и сейчас, но боялся, что, если стану давить, это приведет к обвинениям, потом к резким словам, а потом... Иногда слова ранят не хуже мечей. Я видел, как это случалось между друзьями. Когда-то Пьеро и Чьерко были очень близки, но однажды поссорились. Они и остались братьями, но близость исчезла. Я не был уверен, что наши слова не станут резкими.

— Мне не нравятся игры лиц, — сказал я.

— И ты называешь себя наволанцем.

— Может, я и не наволанец вовсе. Будь моя воля, я бы не брал на себя эти обязательства.

Челия рассмеялась:

— Чи. И чем бы ты тогда занимался?

— Не знаю. Может, пил бы вино и пел песни с друзьями.