Фрейлина (СИ) - Шатохина Тамара - Страница 9

И, давно сжившись уже с собой такой, сейчас чувствовала себя загнанной в клетку. Взрослый человек, я терялась, как ребенок. Просто потому, что не знала, что со всем этим делать и как себя вести. И много чего еще я здесь не знала.

И лучше бы еще раз переболеть ковидом, чем иметь проблемы с психикой. Тогда так страшно не было.

Я придумала кое-что: часто смотрелась в зеркало — кривлялась, гримасничала и просто таращилась, привыкая. Занималась чем-то вроде аутотренига и самовнушение помогало — потихоньку я мирилась с тем, что имею. По крайней мере, глядя на это лицо, больше не бесилась от бессилия. А еще выспалась, нормально ела, и уходили синяки из-под глаз, спали отеки с век, порозовели губы. Все это уже как-то собиралось в одну кучу, рисовался образ. Еще не родной, но уже хорошо знакомый.

А потом к Тае приехала мама.

Я уже привыкла, что в эту комнату входят без стука. Ворвалась и она — со свежим воздухом, кучей эмоций и слов:

— Детка, ну как так возможно⁈ Нельзя быть такой неосторожной! Что с тобой сейчас, как ты?

— Мама́? — растерянно мяукнула я, крепко прижатая к пышной груди женщины, на которую была похожа.

— Я едва с ума не сошла, получив известие! — отпустила она меня и принялась вытирать слезы кружевным платочком. Кружев на ней было много. Всего было много: ресниц, шелков, слез… Перчатки, веер, сумочка… информация.

Сообразив это, я мобилизовалась.

Но нервничать не перестала. Попутно нахлынуло непонятное — топило то ли благодарностью к незнакомому человеку, то ли даже жалостью. Я уже и не знала — к ней или себе? От слез у нее покраснел нос, пошло пятнами лицо, в волнении подрагивали губы… из-за этого и улыбка не совсем получалась. Моя мама вспомнилась — как там она после всего… без меня? А Таина всё всматривалась и тянулась коснуться, провести рукой по щеке, поправить волосы — дергано все это, нервно…

Они могли редко видеться, что мне было бы только на руку — так же? Или даже не видеться ни разу за все годы учебы. Смотря, где жили Шонуровы, а расстояния в России серьезные. Было и такое — приехав из-под Иркутска на выпускной к дочери, родители не узнали ее, а она их.

— Известие было от государыни? — попыталась я прекратить наши слезы. И вспомнив, кстати, об Ирме.

Я еще не настолько здесь освоилась, чтобы не принимать во внимание слуг. К ним относились, как к чему-то давно привычному, забывая, что это те же люди — со слухом, зрением, памятью и своими маленькими амбициями. Иногда особыми обязанностями, как в нашем случае. Я уверена, что Ирма за мной присматривала и обязательно отчитывалась.

«Комнатные» слуги, это или семья, или шпионы. Семьей могли стать единицы, а при дворе их служили сотни.

Непосвященным система такого шпионства покажется совершенно невероятной. Простая дворцовая прислуга — челядь, была отлично информирована обо всем, что там творилось. При этом она владела не какими-то сиюминутными фактами и слухами, а фактически вела многолетний мониторинг информации, связанной с первыми лицами империи.

И делилась, делилась ею… быть в курсе дела всегда престижно. Даже если это не про деньги.

Поэтому продолжила я шепотом: — Я говорила с Ее величеством. Мама, чем она тебе обязана?

Женщина сразу посерьезнела и поджала губы. Откинувшись в кресле, помолчала, глядя на меня. Я уже решила, что всё — сморозила совсем не то и не так. А потом она вдруг улыбнулась и громко объявила:

— Я выведу тебя на воздух. Нынче в парке должно быть совершенно восхитительно после дождя. Мы пойдем по аллеям, недалеко… и фонтаны! Слишком давно я не видела всего этого. А потом будем смотреть твое платье, я забрала его, оно уже здесь.

— Какое именно? — осторожно поинтересовалась я.

— Парадное же, — удивилась она.

— Получилось очень дорого?

— Я не жалела для тебя. Мы не нуждаемся, слава Богу, — быстро перекрестилась она, — да и тебе возместят потом жалованьем. В белый цвет я заказала атлас… ну, да это потом. Сейчас — на воздух! Тебе необходим моцион. Как зовут твою прислугу, она справляется, годна?

— Да. Не знаю, что и делала бы без нее. Она Ирма, мама.

— Ирма! Помоги собраться Таисии Алексеевне. Мы пойдем на променад… а — нет! Лучше в парк, в самую глушь! Там должно быть волшебно.

Там было именно так. Лужи давно ушли, воздух — хоть режь и ешь его. Я жадно искала отличия и находила: другой формы и расположения цветники, не совсем те растения и краски. Высота и форма деревьев. И даже запахи не совсем те. И людей непривычно мало, потому и воспринимается странно — будто все здесь постановочное или картинное.

Меня просто распирало изнутри! Может только корсет и не дал взорваться.

Я жадно цеплялась взглядом за все, как одичавшая: здесь те же фонтаны! И дорожки так же посыпаны гранитной крошкой… я опять в Петергофе. Я здесь! Мама моя…

— Мама! Спасибо, что вытащила, спасибо тебе!

— Детка… но мы же здесь не только за этим?

— А ты уже можешь рассказать? — хлюпнула я.

— О! — улыбалась она, мечтательно глядя вокруг: — Лет восемь назад этим я дала бы тебе в руки настоящее оружие. А нынче оно устарело. Александра Федоровна неплохой человек. Сейчас я понимаю — тогда была уже не юность, но все еще молодость, а ее помнишь, как и ее ошибки, долги…

— Вы стали подругами тогда… в то время?

— Нет, как такое возможно⁈ Просто я оказалась рядом, когда она нуждалась в надежном плече. Так получилось… случайность — я кое-что увидела вместе с ней. Осведомлены были многие. Но это разные вещи — догадываться и твердо знать. Потом, со мной наедине она могла позволить себе не держать лицо. Не подруга… но человек доверенный. А потом твой отец купил Новгородку.

— Папа́? — осторожно поинтересовалась я.

— Да, переехать в провинцию решил он. Твой папа́обязательно гордился бы тобой, — грустно улыбнулась она.

Понятно…

— А что было дальше? — мучило меня любопытство.

— А дальше я отговорила ее от необдуманного поступка. Был один мужчина… Александра назвала его «Бархат».

— Странно как.

— Он умел так смотреть! Граф Александр Трубецкой, красавец кавалергард, и взгляд его — карий, бархатный… он будто целовал им. В какой-то момент она почти решилась, уже решилась. Поручила мне организовать встречу. Но я понимала всю глупость такой затеи, и мне было уже все равно, если бы и лишилась потом должности. Алеша как раз уведомил меня, что пора просить об отставке. Мы говорили с ней полночи… Трубецкой очаровательный, но пустой человек. И она это знала, но закрывала глаза. Трудно ее не понять… когда на тебя — зрелую уже даму, так смотрит двадцатитрехлетний красавец. Императрицу везде сопровождала охрана — четверка кавалергардов. Чаще всего это были Скарятин, Дантес, Бетанкур и он. Все безумно хороши собой, но только о Трубецком заговорили, как о фаворите. Это подымало его на недосягаемую высоту в глазах света, друзей… и становилось опасно. Он уже и вел себя почти развязно, наглел с каждым днем, с каждой ее улыбкой для него. С Александрой говорил о нем Бенкендорф и даже сам государь, но, видимо, слишком мягко…

— Виноват был, — кивнула я с пониманием.

— Виноват. А я прямо высказала ей все, что думаю о такой затее и об этом гуляке — о его недальновидности, неосторожности и даже глупости. Кутежи, дурные шалости, скандалы! И она же сорвалась после того. Такая месть — глупейшая вещь. В первую очередь мы матери. Нужно находить свои приятности в том, что предлагает возраст, внимательно наблюдая за собой, чтобы не ослепляться на свой счет.

— Странно, что тебя она послушалась.

— Свою старшую горничную? Может быть… Но она умна, Тая, и все равно, кто остановил бы ее и каким способом. Это оказалась я и она благодарна. А со временем и еще больше, когда полностью вскрылась гнилая сущность Трубецкого. Но, говорят, она и теперь еще переживает на его счет…

Мы сидели на скамейке, выкрашенной в белый цвет. Молчали. Вдалеке проплыли две дамы в пышных платьях, потом еще женщины — яркая цветная группка, все с зонтами. Из-за поворота аллеи вышел молодой мужчина в черкеске с газырями и длинным кинжалом на наборном поясе ювелирной работы. Он направлялся в сторону дворца. Проходя мимо нас, заинтересованно засмотрелся и слегка поклонился. Мама горделиво кивнула в ответ, а я просто опустила взгляд — черт его знает, как надо? На Дворцовой площади толпились мужчины в разноцветной форме, но слишком далеко, было плохо видно. Я чувствовала себя зрителем в театре.