Призраки Пянджа (СИ) - Март Артём - Страница 32

Пусть намерения его и благие, но я не могу поступиться своими принципами. Не стану я стучать на сослуживцев, с которыми уже успел сто пудов соли вместе сожрать.

— Тогда, — спросил я, — разрешите идти?

Леонов кивнул. Бросил:

— Да, иди. Свободен.

Я встал. Отдал честь и направился к выходу.

Леонов не знал, что я всё же успел уловить его последнюю, неразборчивую реплику. Пусть дословно я её и не услышал, но смысл уловил предельно чётко:

«Если не ты, то кто-то другой» — вот какой там был смысл.

В доме культуры посёлка Московский нынче было людно.

Актовый зал встретил нас приглушённым светом люстр в матовых плафонах. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие окна, цеплялись за алые знамёна с золотой бахромой и портрет Брежнева висевший над сценой.

На стене слева — карта участка границы, утыканная флажками, как иглами дикобраза. Справа — стенд с фотографиями: молодые лица в зелёных фуражках, некоторые — с траурной лентой.

За длинным столом на сцене, покрытым алой скатертью, замерли фигуры офицеров. В центре — подполковник Давыдов, начальник отряда. Его китель с чешуёй орденов напоминал броню. Седеющие виски, жёсткая линия подбородка, руки, сцепленные перед папкой с документами, будто готовые сдержать напор невидимого врага. Слева от него — замначальника округа, генерал-майор с лицом, иссечённым морщинами и шрамом от осколка под глазом. Справа — майор Искандаров, стройный и подтянутый, будто клинок в ножнах. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по рядам, выискивая кого-то в толпе.

Я заметил, как посвежел разведчик. Если в момент последней нашей с ним встречи он выглядел сломленным и уставшим, то теперь образ его стал решительным, хоть и скромным, не бросающимся в глаза. В том, как он держал спину, сидя за столом, чувствовалась офицерская выправка.

Рядом с ним, чуть откинувшись на стуле, сидел капитан Наливкин, молодой ещё, но с проседью у висков. Не помнил я, чтобы в прошлый раз видел у Наливкина седые волосы.

Его пальцы нервно перебирали уголок наградного листа.

— Смотри, — шепнул мне Нарыв, сидевший рядом, — это что ж? Наливкин специально на награждение приехал?

— Как видишь, — улыбнулся я.

В первом ряду, под сценой, застыли семьи награждаемых: матери в платках с влажными глазами, жёны, сжимающие букеты полевых цветов, дети, ёрзающие на стульях.

За ними сидела шеренга ветеранов-афганцев в парадных мундирах. Их медали позвякивали при каждом движении, как колокольчики на ветру. Выглядели они так, будто не сидят на стульях, а всё ещё стоят в строю, гордые, преисполненные абсолютной уверенности в том, что с честью отдали долг Родине.

В проходах у стен стояли пограничники срочной службы, вытянувшиеся в струнку. Зелёные погоны, начищенные до блеска ремни, лица, ещё не утратившие юношеской мягкости, но уже закалённые горными ветрами.

Тишина накрыла зал, как тяжёлый полог, когда Давыдов поднялся со стула.

Свет люстр дрожал на его орденах — «Красной Звезды», «За службу Родине», медалях, заслуженных в бою. Даже воздух, казалось, застыл, вбирая густой бас подполковника, начавшего речь.

За его спиной, на бархатном фоне сцены, тускло поблёскивал бюст Ленина, а из открытого окна доносился запах летнего вечера. Запах нагретой солнцем, а теперь остывающей сирени — сладкий и густой, как обещание мирного лета.

— Дорогие товарищи! — начал Давыдов. — Сегодня мы чествуем тех, кто делом доказал — граница нашей Родины под надёжной охраной, а всякий враг, кто посягнёт на её целостность, будет разбит!

С момента событий на Бидо прошло пять дней. Сегодня пограничники с Шамабада в сопровождении Тарана и Ковалева прибыли в Московский на награждение.

Медали должны были вручить всем, кто участвовал в событиях в горах. Тем не менее Таран взял с собой и Нарыва.

Учитывая, что Наливкин появился здесь сегодня, нам со Славой «припомнят» и операцию по вызволению Искандарова.

Однако не речь начальника отряда занимала мой разум сейчас. Не торжественная атмосфера в ДК трогала душу.

Причина была иной.

Наш наряд, который должен был первым среди многочисленных отличившихся пограничников пойти на награждение, сидел на третьем ряду, поближе к лестнице, по которой нам предстояло подниматься на сцену.

Когда Таран привёл нас в актовый зал, я заметил того человека, чьё присутствие стало по-настоящему греть мою душу. Я заметил Наташу. Мою жену.

«Мою жену, — удивился и порадовался я своим мыслям тогда, — столько лет прошло, да и не жена она мне сейчас, и всё же я продолжаю звать её именно так у себя в голове».

— Саш, а ты чего вечно вертишься? — спросил у меня Мартынов, сидевший по правую руку от меня.

Он заметил, что я слегка повернул голову, чтобы попытаться рассмотреть Наташу сквозь ряды многочисленных зрителей. Да только отсюда сделать это было почти невозможно. И всё же я рассмотрел её.

Наташа сидела в четвертом или пятом ряду, чуть склонившись вперёд, будто боялась пропустить момент, когда я выйду на сцену.

Её платье — нежно-голубое, в мелкий белый горошек — мягко облегало хрупкие плечи, а кружевной воротничок обрамлял шею, словно оправа драгоценного камня. Светло-русые волосы, собранные в низкий пучок, высвечивались янтарными бликами под лучами люстр, а непослушная прядь выбивалась у виска, как намёк на лёгкую взволнованность.

Она сидела так, будто училась держать спину в балетном классе: прямой стан, подбородок чуть приподнят, ладони аккуратно сложены на коленях. Но в её позе не было ни капли наигранности — только естественная грация, словно она родилась в этом платье и в этой позе.

Глаза, те самые, голубые, тёплые и бездонные, будто горные озёра, неотрывно следили за сценой. Следили так, будто она чего-то ждала.

Когда Давыдов закончил свою речь, Наташа слегка прикусила нижнюю губу — алую, без помады, но от этого лишь ярче выделявшуюся на фоне бледной кожи.

Её отец, Владимир Ефимович, в коричневом пиджаке что-то шепнул ей, но она лишь кивнула, даже не повернув головы.

Отвернувшись, я не ответил Мартынову, только улыбнулся ему. Тогда старший сержант обернулся и сам.

— А-а-а-а… — протянул он тихо.

Видимо, понял, в чём было дело. Понял, куда я смотрел.

— Что, твоя? — спросил Нарыв, сидевший слева, и в голосе его прозвучали едва уловимые нотки какой-то грусти. — Давно ты её не видал уже.

— Давно, — согласился я.

Когда начальник отряда сказал вступительное слово, то приказал нам, пограничникам с четырнадцатой заставы «Шамабад», подняться на сцену.

Под общий гул аплодисментов мы выполнили приказ. Стали «смирно» в строй, справа от длинной трибуны.

Я смотрел в зал. Некоторые гости награждения встали, принялись аплодировать нам стоя. Среди них была и Наташа.

Она широко улыбалась, радостно смотрела прямо на меня.

Я заметил, как поблёскивают её счастливые голубые глаза.

— Итак, начнём, товарищи, — сказал Давыдов, когда вышел из-за стола с красной папкой в руках.

Привычным делом он встал у наград, аккуратно и торжественно разложенных на красном пологе. Потом поочерёдно, читая приказы о присвоении государственных наград, стал вызывать пограничников. Первым пошёл Мартынов. За ним Нарыв, а потом и Уткин. Следом Алим Канджиев с загипсованной рукой и Ильяс Сагдиев.

Каждого зал приветствовал аплодисментами. Каждому начальник отряда вручал награду. Нарыву, кроме всего прочего, перепало ещё и от Наливкина. Командир «Каскада» вышел к нему и вручил благодарственную грамоту от КГБ. Пожал руку.

— Указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик… — зачитал Давыдов, когда Ильяс вернулся в строй, — за заслуги в обеспечении государственной безопасности и неприкосновенности государственной границы СССР, за мужество и отвагу, проявленные при исполнении воинского или служебного долга в условиях, сопряжённых с риском для жизни, Орденом Красной Звезды награждается Селихов Александр Степанович.