Тоуд-триумфатор - Хорвуд Уильям - Страница 17

— Рэтти, старина, пожалуйста, не сжимай так сильно мою руку, мне больно.

— …мы вызовем полицию!

— Только не полицию! — закричал Тоуд.

— И судебных исполнителей! — добавил Барсук.

— Нет! Только не это! — взмолился Тоуд.

— А еще, я думаю, потребуется епископ, а то и два, — поддержал друзей Крот.

— Пожалуйста, только не духовенство! — сказал Тоуд, наконец-то испугавшись. — Они так много говорят, что я устаю.

Похоже, изобретательному Рэту все-таки удалось успокоить Тоуда. Произнося яростным полушепотом множество подобных предупреждений и не прекращая сжимать руки Тоуда, он слегка остудил его пыл и в конце концов заставил замолчать.

Напрасно Крот и Барсук старались объяснить мадам д'Альбер природу недомогания ее кузена (Рэт в это время все еще удерживал Тоуда за руку, а Прендергаст был послан за успокаивающим ромашковым чаем); ни краткое описание биографии Тоуда, ни упоминание о его криминальных наклонностях, казалось, не произвели на нее никакого впечатления.

— Тоуд манифи'к! Тоуд сова'ж! Великолепная дикая жаба! — воскликнула она. — А теперь пора продолжить сеанс.

Перерыв, похоже, несколько отрезвил Тоуда от ударившего ему в голову напитка любви, которого он залпом хлебнул сверх меры.

Теперь друзья сочли, что уже можно позволить ему заговорить.

— Кузина, — сказал Тоуд, — чудная…

— Тоуд! — взревел Барсук, снова почуяв опасность.

— Кузина… Мадам, — попробовал Тоуд еще раз, — мне теперь лучше. Я в таком состоянии…

— Осторожнее, старина, — предостерег Крот, опасаясь нового объяснения в любви. — Когда говоришь с ней, представляй себе, что она — горшок с фикусом. Это поможет.

Тоуд удивленно уставился на Крота, решив, что слова его вполне подтверждают уже приходившую ему в голову мысль: от жары и духоты в оранжерее у всех стало плохо с головой. А иначе чем объяснить, что здоровый на вид парень Крот может всерьез подумать, что Тоуд способен принять Флорентину за фикус в горшке? И что еще, кроме временного помешательства, могло заставить дворецкого поливать пальмы чайной заваркой, которая к тому же давно засохла?

— Мне кажется, кузина, я немного устал и должен отдохнуть. А потом, моя дорогая…

Теперь Барсуку было достаточно бросить на Тоуда только один взгляд, чтобы привести его в чувство.

— …дорогая кузина, я думаю, нам с вами надо обсудить позу для скульптуры, которую вы согласились ваять.

Рассудок вернулся к Тоуду до такой степени, что он не только выпил особого целебного чая, принесенного Прендергастом, но и съел из вежливости кусок пудинга из саго. После этого он отправился на террасу позировать.

Рэт и Крот воспользовались случаем оставить Тоуд-Холл и вернуться к своим лодкам. Выдра вызвался им помочь.

— Счастливо, ребята, — сказал Барсук. — Я бы пошел проводить вас, но с Тоуда нельзя спускать глаз.

На террасе мадам д'Альбер наконец-то вплотную занялась Тоудом:

— Дайте-ка мне хорошенько рассмотреть вас, мон шер. Хочу увидеть вас таким, какой вы есть на самом деле.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Тоуд, несколько встревожившись.

— Он так скромен, месье, он как птичка, которой хочется летать, но что-то ее сковывает… — сказала Мадам Барсуку, который окончательно вошел в роль опекуна и очень хотел, чтобы слог скульпторши был менее цветистым, потому что его пышность способствовала возбуждению Тоуда.

— Мадам, — сказал Барсук свистящим шепотом, — постарайтесь говорить проще, потому что мистер Тоуд не совсем понимает, что вы хотите сказать. Относитесь к нему как к больному.

И тут же глубоко вздохнул, потому что убедился, что его вмешательство не привело ни к чему хорошему, — Мадам принялась хлопать крыльями и носиться по террасе, выкрикивая:

— Птица! Летящая птица!

С какой радостной готовностью Тоуд последовал ее примеру!

— Птица! Вот кто я! Вот что она имеет в виду, старина Барсук! Разве это не чудесно?

Барсук нахмурился и решил переждать. Его обеспокоило упоминание о птицах и полете, ведь он знал, что Тоуд, кроме всего прочего, всегда жаждал летать и что для его собственной безопасности и благополучия других обитателей Берега Реки очень важно постоянно удерживать его в рамках здравомыслия. Именно бдительность друзей, а не самоконтроль предотвращала несчастье, и это тоже было хорошо известно Барсуку.

Изнемогший и запыхавшийся Тоуд наконец остановился перед Мадам, и она тоже остановилась.

— Похож я на птицу? — спросил Тоуд, надеясь на похвалу, как послушный мальчик.

— На храбрую птицу! — подтвердила она, подпитывая его тщеславие и любовь; он тут же напыжился, выпятил грудь и распустил перед ней хвост, как павлин. — На благородную птицу!

— Да, я птица! — подытожил Тоуд с глубокой убежденностью.

— Ну разве он не птица? — воскликнула скульпторша, ища у Барсука поддержки.

— Очень может быть, — с неуклюжей уклончивостью ответил Барсук, взглянув на Тоуда с легким отвращением. — Да, наверно, это так и есть.

Он надеялся, что Тоуд уловит предупреждающие нотки в его голосе и успокоится. Барсук знал, что Тоуду не надо много, чтобы выпятить грудь, напыжиться и из кожи вон вылезти, лишь бы показать свою значительность. Как только Мадам стала поощрять его представление о себе как о птице, и притом благородной, он в одну секунду улетел мыслями прочь от своей недавней попытки нежными излияниями привлечь внимание дамы. Он все выше и выше воспарял на крыльях фантазии, подгоняемый ветром восхищения мадам д'Альбер.

— Где будет установлено мое произведение? — спросила она.

— Моя скульптура? Я?

— Да, — воскликнула она, — покажите мне это место, кузен! Покажите наконец!

Неуклюже помавая руками, как провинциальный актер, которому досталась роль не по рангу и не по мастерству, но который горит желанием поразить публику, Тоуд проплыл к постаменту, где жаждал увидеть свой скульптурный портрет в два своих роста.

— Здесь я пребуду навеки! — изрек он.

— О мистер Тоуд, примите позу! — воскликнула она ему вдогонку. — Так. Благороднее! И как можно мужественнее! Вдохновите мое Искусство величием вашего Духа!

Тоуд старался как мог, и после нескольких попыток и, несомненно, многочисленных тайных репетиций накануне он без особого труда принял весьма драматическую позу. Правда, пребывание в ней довольно скоро привело к утомлению, потере важного вида и равновесия, и все же он продолжал стоять, вытянув руки и пальцы так благородно и мужественно, как только мог.

Мадам довольно долго и сосредоточенно изучала его, а затем пришла к неожиданному и весьма удивительному заключению.

— Он должен быть… императором, — сказала мадам д'Альбер с глубоким убеждением. — Вот кого я вижу в нем! Да. Император, и не иначе!

— Император! — задохнулся Тоуд, чувствуя слабость и головокружение, потому что физически очень трудно так долго оставаться столь благородным и мужественным.

— Интересно… — сказала Мадам спокойно и даже робко, как будто ей только что пришла в голову мысль, ужаснувшая ее, хотя Барсук подозревал, что она зародилась у нее давно. — Интересно, мистер Барсук, — сказала она, схватив того за руку, — неужели вам никогда не случалось взглянуть на мистера Тоуда и увидеть его таким, каким он мог бы быть?

— Каков он есть на самом деле — случалось, а каким он мог бы быть — вряд ли, — ответил Барсук, чувствуя, что его выигрыш в росте — ничто против ее выигрыша в весе, и потому позволяя увлечь себя поближе к Тоуду, чтобы посмотреть на него с более близкого расстояния.

— Тогда вглядитесь в него сейчас, — сказала она, величавым жестом указав на Тоуда, вспотевшего от усердия, с которым он пытался удержаться в неловкой позе, полной необыкновенного достоинства. — Вглядитесь! Что вы видите?

— Я вижу… — Барсуку было неловко продолжать, потому что он-то хорошо знал, что он видит. Он видел помпезность и слепое тщеславие, всепоглощающую гордость и… и… Тоуда, раздираемого страстями, с которыми он не в силах совладать.