Щука - Макгоуэн Энтони - Страница 9

— Я-то обещал, — сказал я. — Но ты как бы сам отказался.

— Ну я же знал, что так не прокатит.

— Спасибо, что предупредил.

— Учительница говорит, — сказал Кенни с улыбкой, — чтобы научиться всяким штукам, надо брать их и делать. И не бояться, что ничего не получится.

— Умеешь же ты, Кенни, быть занудой, — с улыбкой сказал я. — А сейчас давай спрячем эту хреновину и быстрей домой, пока отец с работы не вернулся.

15

Мы добрались домой до возвращения отца и улеглись обратно по кроватям. У себя под одеялом я обнаружил Тину и спихнул её на пол, потому что не люблю, когда у меня в кровати собака. Она не растерялась и тихонько забралась в кровать к Кенни.

Через десять минут я услышал, как к дому подъехала Дженни. Древняя развалюха-«тойота» тарахтела, как газонокосилка, и дверь у неё открывалась только водительская, поэтому Дженни приходилось вылезать первой, чтобы выпустить из машины отца.

Дженни была не толстой, но и не то чтобы прямо худышкой. Лицо у неё было из тех, на которых, знаете, улыбка чудится даже тогда, когда человек не улыбается. В её случае это было нормально, потому что она действительно улыбалась почти всегда. Я хочу сказать, лучше так, чем когда человек улыбается, а сам собирается выпороть тебя ремнём. Но вообще не похоже, чтобы Дженни хоть кого-нибудь в своей жизни выпорола ремнём.

Они с отцом знали друг друга ещё со школы, и она выручила его, когда он скис после того, как от нас ушла мама. Помогла ему устроиться на работу и разобраться с неприятностями. Постоянно она у нас не жила, но довольно часто оставалась, когда работала в одну смену с отцом.

Работа отцу нравилась, но порядком его изматывала. Половина смен у него были дневные, а половина — ночные, поэтому отец сам иногда путался: пришёл ли он только что из больницы или пора снова туда идти.

Отец поднялся на второй этаж и громко стукнул кулаком в дверь моей комнаты — но явно не потому, что я чем-то вывел его из себя.

— Подъём, лежебоки, — сказал он так громко, что ещё немного, и это называлось бы не «сказал», а «прокричал». — Я жутко проголодался, и поэтому мы сейчас устроим себе большой завтрак.

В соседней комнате радостно завопил Кенни — в том, что касается умения повопить, он один стоил целой толпы футбольных фанатов.

Наш отец — далеко не лучший в мире повар, но «большой завтрак» в его исполнении — это что-то. Через двадцать минут мы уже сидели за столом, уставленным тарелками с яичницей с беконом и сосисками, поджаренным хлебом и жареными помидорами. Кенни, правда, помидоров себе не положил — он говорит, что они похожи на вынутые из головы глаза, и я, в принципе, его понимаю.

Отец, когда готовит «большой завтрак», всегда выглядит совершенно счастливым. И в этот раз он перекинул через плечо кухонное полотенце, потому что видел по телику, что так делает какой-то известный повар, и надел дурацкий фартук, на котором нарисован бодибилдер в одних трусах, так что получалось, что отцовская голова как бы приставлена к накачанному телу. Жарил отец одновременно на четырёх сковородках, постоянно потряхивая и наклоняя их из стороны в сторону, чтобы ничего не подгорело.

Как всегда, когда он чувствовал себя по-настоящему счастливым, отец напевал что-то вроде оперных арий — по-английски, на ходу сочиняя слова, или как бы типа по-итальянски.

Дженни смотрела на отца и хохотала как сумасшедшая, а Кенни пытался ему подпевать. Кенни, конечно, молодчина и вообще, но даже я, его брат и лучший друг, не назвал бы его хорошим певцом. Если честно, его пение больше всего напоминало звуки ссоры между гусем и собакой.

В любом случае всё было очень здорово, все были счастливы, пока я вдруг не взял и не задал один вопрос. Не знаю, почему я это сделал. Может, дело было в фотографии, которую я нашёл в сарае. Или в том, что это у меня, а не у Кенни не в порядке с головой. Или, может быть, меня задела картинка общего счастья.

А вопрос я задал такой:

— Пап, а где мама?

16

Весёлый шум — грохот сковородок, звон тарелок, пение, болтовня — мгновенно утих. Отец смотрел в пол. Дженни отвернулась к окну и смотрела на утренний дождь. Кенни уставился на меня, широко раскрыв рот.

— Сынок, она ушла, — проговорил отец.

— Это я знаю. А куда?

— Просто… ушла.

— Пап, а почему? — Это уже был Кенни.

Я проклинал себя за то, что всё это начал. Но слово — не воробей, если оно произнесено, обратно в глотку его не затолкать. Как не запихать обратно в тюбик зубную пасту.

— Она не выдержала, — сказал отец.

Свет на кухне был слишком яркий. От него у отца начали поблёскивать глаза.

— У нас в школе есть один мальчик, — заговорил Кенни. — Он сказал, что это из-за меня. Потому что я не такой, как все.

— Нет, Кенни, не из-за тебя, — сказал отец. — Из-за всего вместе. Из-за меня в том числе. Мне надо было… Не знаю. Многое надо было делать по-другому. А тебя, Кенни, она очень любила.

— Тогда скажи нам, где она сейчас. — Это снова был я. — Ты должен знать. Кто-нибудь должен знать.

— Она была не отсюда, — сказал отец. — И родни у неё было немного. Думаю, она подалась куда-то на юг. И мы после этого съехали из нашего старого дома. Вы помните наш старый дом?

— Совсем плохо. Помню, был сад, а в нём большое дерево.

— А на дереве висели качели, — сказал Кенни. Он был на год старше меня и о нашем раннем детстве помнил больше. — Мы с них прыгали на батут.

Теперь Дженни печально смотрела на отца.

— Милый, может, тебе её разыскать, — сказала она тихим, как шум дождя, голосом. — Ради мальчиков. Ну, чтобы узнать… Если что, то я не…

Отец покачал головой:

— Откуда мне знать, где её искать? Я слыхал, что, может быть, она и вовсе за границу уехала. Слишком поздно уже. Слишком… далеко позади.

Отец вдруг как-то сразу состарился. Попытался развязать тесёмки своего дурацкого фартука, но из этого ничего не получилось. Тогда он неуклюже, путаясь и цепляясь, стянул его через голову.

— Я устал, — сказал он и пошёл на второй этаж.

— Ты хотя бы пытался её найти? — крикнул я ему вслед. — Пытался или нет?

— Я тебя ненавижу, — сказал Кенни, насколько я понял, мне, и тоже вышел из кухни.

Я слышал, как скрипнула дверь сарая, когда он её открыл, а потом ещё раз — когда захлопнул за собой.

— Иди проверь, всё ли с ним в порядке, — сказала Дженни. — А я тут пока уберусь.

— Прости меня, — сказал я ей. — Я не хотел… Просто я… Наверно, я решил спросить его, пока все были в таком хорошем настроении. Я не знал, что всё так кончится.

— Ты же знаешь, ваш отец старается как лучше, — сказала она. — Он хороший человек.

Я кивнул. И пошёл к Кенни.

17

— Ты что делаешь?

Кенни сидел на корточках в углу сарая и что-то держал в руках.

— Уходи.

Но я подошёл к нему. Я хотел попросить у него прощения. Или просто что-нибудь ему сказать.

Оказывается, Кенни надул матрас и теперь сжимал его в руках, как какую-нибудь драгоценность.

Я дотронулся до его руки. Он отдёрнул её и сказал:

— Отстань от нас.

В наших местах люди, бывает, говорят «нас», имея в виду «меня». Но Кенни явно имел в виду именно «нас», а не «меня».

Он утёр лицо рукавом, только ещё больше размазав сопли и слёзы.

У меня поперёк горла встал ком, как если бы я попытался проглотить грецкий орех.

Я попробовал обнять Кенни, но он меня отпихнул. Кенни был парнем сильным и сгоряча мог покалечить. И пусть бы он меня пришиб — я был даже не против. Если честно, то в глубине души я даже хотел, чтобы он сделал мне больно, чтобы разбил мне губу, сбил с ног. Но при этом я понимал, что от этого он расстроится ещё больше, а лишний раз его расстраивать мне не хотелось.