Тру-крайм свидания - Магамедова Камилла - Страница 5

Дым почти рассеялся, и я вижу череду взглядов: смущенных, любопытных, ухмыляющихся. Впервые ощущаю сожаление, что никто не спешит задымить по новой. Я слышу громкий смех, бархатное жужжание какого-то насекомого и собственное дыхание. Оно звучит громче всего, словно мне заложило уши. Катя обхватывает мою ладонь и крепко сжимает:

– Пока ты не сравнила Нуру с одноглазым котом, никто и не думал, что с ней «что-то не так».

– Расслабься, это метафора. Никто и не думает, что она одноглазый кот. Хотя, может, сама Нура?

Нет, пожалуйста, только не надо опять пялиться на меня!

Я морщусь, теребя свободной рукой перстень на мизинце. Прочищаю горло и, превозмогая невыносимую сухость во рту, говорю:

– Не уверена, что этично сравнивать мусульманку с одноглазым котом…

– Это чудовищно невежливо, Женя! – рявкает Катя, надвигаясь на одногруппницу. – И хочу напомнить, что у одноглазого кота в друзьях водился пес.

Я тяну мелкую на себя, стараясь удержать на месте.

– Остынь, Майорова!

Ох, зря ты, Женя, это сказала.

– Сейчас ты у меня остынешь, Гадышева.

– Гладышева, вообще-то.

– Странно, а вещаешь как Гадышева.

Раздаются смешки. Благо, ребятам хватает ума не комментировать перепалку – кто-то переводит разговор на восхищение мастером. Женская половинка с охотой подхватывает тему – теперь слышно только очарованное шушуканье. И все же я продолжаю буксировать Катю от греха подальше. Она спокойно плетется рядом, совсем не сопротивляясь, но и без особого энтузиазма. Катя не разделяет моего желания избегать конфликтов. Вернее, так: она обожает встревать в передряги. Иногда кажется, что она специально ищет неприятности, чтобы развеять скуку.

Мы с детства дружим, но я до сих пор не понимаю, как в ней помещается столько злости. Катя ниже меня ростом, худая, я бы даже сказала, тощая. У нее кукольное, девичье лицо и явное помешательство на розовых вещах. Даже сегодня ее макушку украшает ряд крохотных розовых бантов – несколько сбились и затерялись в волосах. Но характер у нее точь-в-точь как у Ибрагима.

– Кит, нельзя же ругаться каждый раз, когда кто-то высказывает свое мнение. – Поправляю один из ее бантиков.

– Ты слышала, что она сказала?

– Что я кот одноглазый, а ты пес, – спокойно отвечаю я и широко улыбаюсь, приглаживая ее светлые волосы. – Котопес, котопес…

Она закатывает глаза, пытаясь сохранить суровый вид, но очень скоро сдается и прячет улыбку в ладошку.

– Господи, как у нее в голове инклюзивный кот смешался с тобой? Погнали в аудиторию, – Катя цокает, отмахиваясь, – хочу занять самое козырное место.

– Ты? Раньше не замечала у тебя такой тяги к знаниям. Это рвение, случаем, не…

Она раздраженно шикает и ведет меня в прохладную тень университета. Я перебираю ногами, следуя за ней, лавируя между людьми, перемещаясь из коридора в коридор, но чувствую только, как тело наполняется живым спокойствием и тихой радостью. Это даже кажется мне странным. Ведь ничего принципиально нового не случилось: Катя тащит меня за собой после перепалки. Обычное дело, такое часто бывало в школе. Но сейчас почему-то мне нестерпимо хочется не то хохотать, не то плакать, не то обниматься… Все как-то спуталось, но я точно ощущаю одно – легкость и мурашки. Никакой больше школы и экзаменов, никаких уговоров и болтовни о замужестве, никакого Ибрагима, вечной зубрежки, переживаний о баллах и бюджете. Конец! Остается только бесконечное множество выборов. Моих выборов.

Я и не замечаю, как оказываюсь напротив окна, из которого доносится веселый щебет, и ищу птиц взглядом.

– Чубарук.

– Что?

– Ласточка.

Катя раскладывает вещи на столе. Я оглядываю аудиторию с темно-красными стенами, проектором, белой кафедрой и несколькими рядами длинных столов – обычных парт, соединенных друг с другом. Свет гаснет. Появляется невысокая тень, которая разрастается до тех пор, пока Александр Альбертович не встает рядом с кафедрой. Катя тут же начинает мельтешить: расправляет белый воротничок, теребит банты, елозя на стуле, но стоит мастеру заговорить, как она замирает и сосредоточенно слушает. Чудо, не иначе.

Тонкие белые занавески надуваются, поднимаясь к потолку, и зал наполняется цветочным ароматом. Доносится далекий скрип качелей, тихий смех и пение птиц. Я кладу голову на скрещенные руки, глядя на улицу.

– Второй ряд, прикройте окно, пожалуйста.

Я успеваю только поджать губы и обреченно вздохнуть, когда Катя с кошачьей грацией медленно поднимается и закрывает окно.

Ты погляди-ка!

– Итак, будущие журналисты и ведущие, сегодня уже третье занятие. По учебному плану я должен рассказать про теорию журналистики, но у вас есть выбор: либо лекция, либо практическая работа интервьюера.

Аудитория оживилась, как и мое сердце. Кто предпочтет практику скучной теории?

– Я в вас не сомневался. Тогда, коллеги, мне нужны два добровольца.

В это же мгновение вверх тянется рука – тонкое запястье, розовый маникюр. Александр Альбертович кивает, приглашая к кафедре Катю. Следом поднимается черная макушка Гладышевой. Я сжимаю губы, когда по аудитории проносится волна смешков.

– Какая бурная реакция на тандем. Что-то случилось?

– Так, небольшой спор, – отмахнулась Женя.

– Отлично, сейчас с этим и разберемся тогда. Дамы, решите, кто из вас гость, а кто интервьюер. Подсадной уткой будете вы, – он указывает на Даню, долговязого лысого парня в четвертом ряду.

Александр Альбертович выставляет два стула рядом с проекцией, сажает девочек напротив друг друга и вручает каждой по микрофону.

– Итак, что было предметом вашего спора?

– Одноглазый кот. – Женя откидывает волосы и смотрит на меня.

Йа Аллах, прицепилась же!

– Вообще-то, оскорбление чувств верующих. – Катя выглядит спокойной, чего не скажешь о ее правой руке, сжатой в кулак.

– Да не оскорбляла я верующих.

– Оскорбляла! – гнусаво, протяжно и абсолютно карикатурно звучит голос Дани. После этого комментария зал наполняется хохотом.

– Пошла жара! Отлично, тема есть. Кто ведущий?

Катя поднимает руку, по-прежнему сжатую в кулак. Александр Альбертович дает короткую инструкцию, настраивает камеры, стоящие по бокам, и, хлопнув в ладоши, усаживается на свободное место:

– Да будет шоу!

Раздаются громкие аплодисменты, после которых Катя, как настоящая ведущая, делает журналистскую подводку. Она выглядит собранной: ровная спина, плотно сжатые колени, сдержанная жестикуляция и четкая дикция. Но все же первую половину пары без конца получает замечания, пытаясь побороть азарт, который то и дело захлестывает ее. Женя тоже не робкого десятка, возможно, именно поэтому интервью больше походит на дебаты. Боевой настрой Гладышевой быстро улетучивается, когда речь заходит о родителях и детстве. Она почти превращается в мини-версию меня: сгорбившись, рассматривает руки, отвечает коротко, даже односложно.

– Пауза. Группа, обратите внимание на реакцию Евгении. Какую тему она обходит стороной?

– Отца, – выкрикивает Даня.

– Катерина, нужно додавить. Только без фанатизма, чтобы в нормальных чувствах завершить занятие – скоро перерыв.

Ого. Погодите, серьезно? Додавить?

Не то чтобы я питаю иллюзии о работе ведущих, но мне хочется думать, что сказанное – шутка. Однако никто не смеется. Едва я успеваю столкнуться с собственными переживаниями, как начинается второй раунд. Старый конфликт растворяется в новом. Женя внезапно меняется в лице, закидывает ногу на ногу и с вызовом смотрит на ведущую, нервно улыбаясь. Я уверена, что Катя сейчас ощущает небывалый азарт. Напряжение напоминает натянутую резинку, которая вот-вот щелкнет с такой силой, что точно оставит шрам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.