Рассказы (ЛП) - Тем Стив Резник - Страница 16

Некоторые кресла фактически испорчены любительскими попытками реставрации: грубо украшенные подлокотники, неудачно подобранные при замене детали, укороченные ножки, придающие креслу неуклюжее положение. И еще кое-что странное в одном из переделанных кресел. Майкл включил свой диктофон: «К верхушке кресла добавлен металлический стержень с прикрепленными к нему кожаными ремнями. — Он протер кожу и наклонился, чтобы рассмотреть получше. — Кажется, это ремешок для подбородка. Другой ремень пошире прикреплен к сиденью. Я бы сказал, вроде ремня безопасности, но сделано неважно. Он слишком тугой, даже для ребенка».

Майкл постепенно пробирался по комнате, не пытаясь описать все подряд, но стараясь составить общее представление об этих вещах, выделяя все самое примечательное: «Английские напольные часы в черном лакированном корпусе, украшенном цветными портретами Георга Третьего и Джорджа Вашингтона. Идеально подходящие друг к другу высокий комод и туалетный столик на низких ножках с ящиками, ножки гнутые. Высокий комод начала восемнадцатого века. Испорчен, потому что одна из ножек в виде перевернутых чашек была утрачена и в какой-то момент заменена ножкой в виде трубы. Очень красивый индийский стул с фламандскими завитками и ножками…»

Он остановился, обнаружив, что перед ним — окно. С залива приполз тяжелый туман, который поднимался над деревьями, словно пышущая паром серая грязь, и теперь заполнял двор, чтобы окружить и изолировать «Морскую арфу». Весьма подходящая погода для такой работы, требующей полной погруженности и уединения. В этот вечер, накануне его одинокого обеда в честь Дня благодарения. Лишь совсем недавно Майклу вдруг пришло в голову, что антикварные вещи, которые он столь высоко ценил, не имеют никакого практического применения. Все эти фамильные ценности, семейные портреты и памятные реликвии. Созданные для того, чтобы ими пользовались в семье, чтобы отцы и матери передавали их по наследству детям и внукам. А он — из тех, кому некуда пойти в День благодарения. Как живая рыбка, запертая в аквариуме. Одержим мыслями о матерях и отцах, бабушках и дедушках, поколениях предков, которых — насколько ему известно — никогда и не было на свете.

Ему некуда приткнуться. Он навсегда — безродный мальчишка, который не может устроиться в жизни.

Майкл опустился на четвереньки и стал рыться в вековой пыли, подобно лесному кабану. Он все еще строил из себя профессионала. Разглядывал кусочки патины, признаки ветшания, следы от инструментов. Его пальцы нежно ощупывали древесные волокна в поисках следов, оставленных рубанком. Он ползал вокруг предметов мебели и под ними, выясняя детали их конструкций. Он непрестанно производил измерения, оценивая пропорции и размеры. «Диван в стиле Людовика Пятнадцатого с центральным украшением — резными фруктами и цветами с растительным орнаментом», — говорил он нараспев в диктофон, прижимаясь к нему губами, как певец, объясняющийся в любви своему микрофону.

Но на самом деле он — чумазый четырех- или пятилетний мальчишка, который прячется в лесу из мебельных ножек и обивки. Иногда он проверял какое-нибудь кресло или диван, садился так, как его учили садиться, сидел, как сидят взрослые на неудобной мебели, которая корежит спину, искривляет ноги и изменяет все тело, пока оно не приспособится к сиденью, и нет ничего важнее, чем приспособиться к нему, как бы ни было больно. «Кресло филадельфийского ореха, середина восемнадцатого века, со сквозной спинкой и декоративным украшением в виде орнамента». Болезненно-желтые скособоченные дети с безликими головками привязывали сами себя к креслам вокруг него, стараясь сидеть как подобает, приятно улыбаясь, чтобы приехавшие взрослые выбрали именно их. «Три викторианских стула во французском стиле Людовика Пятнадцатого, с цветочно-фруктовыми узорами, черный орех». Заплаканные дети, с огромными, больше чем рты, главами, все плотнее и плотнее прижимались к стеклу. «Кресло работы Белтера с изогнутой спинкой и центральной панелью, обитой тканью и увенчанной резной верхушкой с лиственно-фруктово-цветочным орнаментом».

Майкл внимательно осмотрел нижнюю часть стены. На плинтусе чем-то острым выцарапаны буквы. Возможно, карманным ножиком. А может, ногтем, чрезмерно отросшим. «В. И.» Он представил себе малыша, который стоит на коленках и царапает плинтус сломанным и окровавленным ноготочком. «В.И.К.Т.О.Р.», — буквально молил плинтус.

На следующее утро он проснулся после череды странных снов, которых не помнил, в жестком кресле с ремнями, потрескавшийся ремешок для подбородка гладил его по щеке, словно иссохшая рука возлюбленной.

Ощущение дезориентации в пространстве и времени, с которым он проснулся утром, не оставляло его в течение всего дня.

Обед в День благодарения в ресторане отеля прошел для него в полном одиночестве. Майкл сразу определил, что последние гости еще с утра покинули отель и, если не считать двух или трех человек обслуги и семейства Монтгомери, укрывшегося в своих апартаментах наверху, он предоставлен самому себе. Пожилой официант налил ему вина.

— Наилучшие пожелания от мистера Монтгомери, сэр, — проскрипел старик.

— Что ж, передайте, пожалуйста, мистеру Монтгомери мою глубочайшую признательность.

— Мистер Монтгомери сожалеет, что вы обедаете в одиночестве. К тому же в День благодарения.

— Что ж, я действительно признателен ему за заботу. — Майкл старался не смотреть на старика.

— Мистер Монтгомери говорит, что семья — это очень важно для мужчины. Семьи делают из нас людей — вот что он говорит.

— Как интересно. — Майкл залпом выпил свое вино и поднял бокал за новой порцией. Пожилой официант повиновался. — Он очень внимателен к своим детям, не так ли? И с отцом, наверное, у него были близкие отношения, когда тот был жив?

— У мистера Саймона Монтгомери был очень большой интерес к воспитанию детей. Он постоянно искал способы улучшить своих детей и много об этом читал. В библиотеке и сейчас можно найти кое-что из того, что он изучал.

— Так вот почему он из года в год приглашал сюда детей из сиротского приюта? — Майкл вновь опустошил свой бокал, и старый официант снова его наполнил.

— Полагаю, да. Вам здесь нравилось?

Майкл поднял взгляд на официанта. Усталые красные глаза старика внимательно смотрели на него. Майклу захотелось размахнуться и вдребезги разбить стеклянную стену, внезапно подступившую к нему со всех сторон, и придушить этого чрезмерно любопытного старикашку. Но он не пошевельнулся.

— Я не помню, — сказал он наконец.

После обеда Майкл провел несколько часов в библиотеке, пытаясь протрезветь, чтобы вернуться к работе по составлению описи. В первую очередь его, конечно, интересовали старые книги, и пока он их перебирал, натолкнулся на немецкую книгу Kallipädie доктора Даниэла Шребера 1858 года издания. Немецкий язык Майкл основательно подзабыл, но иллюстрации в этой книге были понятны без слов. Плечевой ремешок в форме восьмерки, который оттягивал плечи ребенка назад, чтобы они не выдавались вперед. «Geradhalter» — металлический крест, прикрепленный к краю стола, который не давал ребенку наклоняться вперед во время еды или занятий. Стулья и кровати с ремнями и веревками с петлей для предупреждения ёрзания или ворочания гарантировали юным телам прямое положение.

Откуда-то издалека, из какой-то другой комнаты, до Майкла доносился стук крошечных коленок по ковру и громоподобные проклятия стариков, пытающихся их изловить.

Майкл прошел через дверь в стене на северной стороне, с черного хода. Дверь привела его к лестнице, ведущей вниз, в подвалы. Основную часть подвальных помещений занимали кухня, прачечная, котел центрального отопления и кладовые, кроме того, там находились различные закутки, которыми пользовались садовники и уборщики. Но в одном конце, незаметном для постороннего глаза, были склады — сюда редко кто заглядывал.

Эти подвальные хранилища оказались настоящей сокровищницей, где хранилась домашняя утварь различного назначения. Таких богато украшенных металлических подставок для дров в камине, с изображением собак, и львов, и слонов, Майклу еще не приходилось видеть; здесь же он разглядел воланы для игры в бадминтон и кубки для вина, искусно расписанные кузнечные мехи, а еще старинные бутылки и всевозможные изделия из меди: ковши, шумовки, дуршлаги, котелки, подсвечники и тому подобное, двадцать две тщательно маркированные по трафарету жестяные банки, а также кастрюля с подогревом в форме оленя (с ее помощью колонисты поддерживали нужную температуру мяса только что убитого оленя); десятки свернутых в рулоны ковров, которые плохо сохранились и распались на сгнившие комки, когда он попытался их осмотреть; шесть глиняных горшков, некоторые из них были наполнены необычными металлическими изделиями вроде рукояток в форме слезы, подставок в форме крыла летучей мыши или веток ивы, дверных ручек в виде распустившейся розы и петель из кованого железа, в самом большом горшке находился набор стенных и мебельных трафаретов; здесь же находилось еще с полдюжины голландских посудин из фаянса (именуемого также «поддельным фарфором»); противень и банка с дырчатой крышкой; большое разнообразие крюков для мяса, тёрок и латунных изделий и противней для пирожков, все это — предметы из главной кухни «Морской арфы» прежних лет; приспособление для снятия башмаков некоего давно усопшего джентльмена; изящной работы кадка для молока и несколько старых катков для глаженья белья; гниющий мешок, полный рассыпающихся наволочек (перебирая белье, Майкл с удовольствием представлял себе руки юных горничных, которые гладили их по головкам и взбивали им подушки, — в те давние времена они называли этих девушек «подушечками»); шампуры и сковороды с длинными ручками; подносы и доски для резки хлеба и огромное количество деревянной утвари, которую, несомненно, использовал кто-то из прежних управляющих, пытаясь сэкономить на хозяйственных расходах.