Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 86

Сами встретились?

Сами и виноватые…

Устя не успела вещи в сундук сложить, потаенная дверца скрипнула.

Обернулась девушка, заулыбалась.

— Боренька!

— Устёна!

Царь к ней шагнул, за руки взял.

— Устёна, милая ты здорова ли?

— Теперь здорова, Боря. Теперь хорошо все.

— Ты с мачехой моей договорилась? Она тебе что пообещала?

Вмиг единый Устя посерьезнела, руки высвободила.

— Боря… сядь, прошу тебя. Послушай. Плохо все очень.

— Что — плохо, Устёна? Мне кажется, так все очень хорошо даже. Пусть Федька на сестре твоей женится, лишь бы не на тебе.

— Женится, — невесело Устинья усмехнулась. — Другое плохо, Боренька. Не сама я упала, не своей волей, Аксинья, дурочка маленькая, мне в косу жемчуг вплела, не простой, заговоренный. Паука того помнишь?

Борис только кивнул. Вмиг хорошее настроение как тряпкой стерло.

Помнил ли?

В другое время и не поверил бы, и не задумался. А вот так, когда аркан с него сняли, когда сам паука видел, когда горело сушеное чудовище, а его аж трясло…

Запомнишь после такого. И во все поверишь.

— Ты сказать хочешь…

— Хочу, Боря. Царица Любава из рода Захарьиных. А брат ее, боярин Данила, черным баловался, мать ее ведьмой книжной была, и Книга Черная ее сохранилась. Когда согласишься, бабушка моя покажет, где у него комната была потаенная, а там… лежит она там, хозяев ждет. За такое в иноземщине казнь без рассуждений, да и у нас не порадуешься, когда монастырем отделаешься — счастлив будешь.

— Так…

— Боярина нет, а жемчуг есть. А от царицы вдовой черным не несет, но что-то на ней есть. Сама я и половины не понимаю… Добряне бы ее показать, да нельзя той из рощи выходить. Бабушку попросить посмотреть?

— Попроси.

— Ей во дворец хода нет. Волхва она, когда патриарх узнает — худо будет.

— Как же он узнает, когда на свадьбу все Заболоцкие пожалуют? И бабушка твоя в том числе.

— Ох, Боря…

— Вот, и потихоньку на мачеху мою посмотрит.

— Ты лучше сам вспомни, как отец твой с ней познакомился, как полюбил ее… как… прости, Боря, но — как матушка твоя умерла? Не было ли в том чего неладного?

— Не знаю, Устя. Матушка ребенка ждала, родами умерла. Потом через месяца два отец к боярину Раенскому в гости пошел, а там Любава эта подолом вертит… и словно… приворожили его⁈

— Ты сам сказал, Боря, не я….

— Устя, а можешь ты в матушкиных покоях побывать, посмотреть? Вдруг и увидишь что-то?

— Я — вряд ли. Сила-то у меня есть, а знаний не хватает. Вот бабушка, как придет, могла бы. И посмотреть, и увидеть. А разве…

— Нет, — Боря вопрос угадал. — Когда матушка умерла, я отца на коленях умолил покои ее закрыть наглухо, ключ от них мне отдать. Приходил туда, — голос взрослого уже мужчины дрогнул, изломался. — Когда отец на Любаве женился, та матушкины покои захотела, сильно. Да я отцу сказал, что ежели она в матушкины покои хоть ногой ступит, я с собой покончу.

— Он и воспротивился?

— Да.

— Слов ровно и не слышал, а когда ты… ты ведь сделал что-то?

— Нож взял, перед дверью встал, сказал, что сейчас на нож тот брошусь, — Борис ворот рубахи, шелком да золотом шитой распустил, шрам на плеча показал. Длинный, кривой, — Я и кровь уж пустил себе, я не остановился бы.

— Страх за тебя и приворот преодолел. Ненадолго, наверное?

— Ненадолго. Но матушкины покои отстоял я, никто туда не вошел.

— Ох, Боря… давай мы с прабабушкой сходим. Я могу и не понять, даже если почувствую, а спустя столько лет любой след хрупким станет. Пожалуйста, давай не рисковать.

Хотелось Борису пойти прямо сейчас, и разобраться во всем сейчас — стерпел. Опять же…

Узнает он, что матушку отравили или еще как сглазили — что сделает?

Хотя это вопрос глупый.

Что-что, да просто отправит Любаву в монастырь. Навечно.

И монастырь выберет такой, чтобы пожила подольше и помучилась побольше. Вон, скальный монастырь! В скале вырублен, не сбежишь, не выживешь долго. Прекрасное место!

— Думаешь, Любава отца приворожила?

— Не знаю, Боря. Про первую любовь много сказано, а ведь еще и последняя есть, самая сладкая и самая горькая. А про нее частенько забывают. Мог твой отец и сам полюбить, так тоже бывает. Молодая, красивая, обаятельная — что еще надобно?

— Много чего.

— Тебе. А отцу твоему?

Боря только вздохнул.

— Чужая душа — потемки.

— То-то и оно, Боря. Мог и сам полюбить, а могли и помочь, сейчас уж не угадаешь. Охххх…

— Устя, что не так?

— Мне же теперь отец… совсем я о том не подумала. Аксинье он рад будет, а вот я…

— А ты в палатах останешься. Поговорю я с боярином.

— Я? В палатах?

— Да.

— Как сестра царевны? Прости, не смогу я. Аська дура безмозглая, не знаю, что ей пообещали, да точно знаю — обманут идиотку. Это понятно, а простить ее все одно не смогу. Нельзя своих предавать. Какие б ни были, плохие, хорошие, все одно — нельзя!

Вот после этих слов Боря и уверился окончательно.

— Устя… оставайся не как сестра царевны. Как царица. Выходи за меня замуж?

После этого Устя второй раз в обморок и упала. И колдовства черного не понадобилось.

Глава 12

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.

Сколько раз я себе это представляла?

Что Боря придет, за руки меня возьмет, глазами своими серыми посмотрит влюбленно.

Даже слова представляла.

Устя, свет мой, сердце мое, люблю, жить без тебя не смогу… выходи за меня замуж.

А в реальности что?

Ни признаний тебе, ни взглядов. Сидит напротив меня усталый донельзя мужчина, преданный самыми близкими, сидит, и не знает, на кого ему опереться. И чует, что не предам, не обману.

Когда слово дам и за плечом его встану — до конца стоять буду.

Убивать будут — в сторону не отойду, собой закрою.

Потому что люблю.

Вижу и другое. По опыту своему печальному, монастырскому… не так-то выглядят влюбленные, нет, не так. Глаза у них иначе горят, сердце чаще бьется.

Любит ли меня Боря?

Нет покамест, не любит.

Марину — любил.

Никогда не думала, что так ненавидеть смогу. А все же… горит под сердцем черный огонек.

Попадись мне эта ведьма рунайская — сожгла бы ее, а потом на костре руки погрела. И порадовалась. Ненавижу ее!!!

За улыбки, которые ей Боря дарил, за ласку, за тепло, за его сердце, которое Боренька протянул, а она взяла и в грязь кинула, растоптала… ненавижу! Все понимаю, а только это сильнее меня.

Такое вот у меня предложение получилось.

Соглашаться?

Отказываться?

С одной стороны, не любит меня Боря. Может, никогда и не полюбит. А когда ему кто другой по сердце придется — смогу я такое вынести? Измену? Ложь?

А когда у меня дети будут?

С другой…

Если любишь — поймешь и поддержишь. Откажусь — и Боря беззащитным останется. Совсем-совсем без помощи. А ведь враги его рядом.

Я могу и не выжить. Пусть у меня хоть немножечко счастья будет!

А еще…

Любовь приходит по-разному. Может и так получится? Пройдет пять лет, десять, Боря нашего первенца на руки возьмет — и подарит мне если и не безумную любовь, то нежность, тепло и уважение? Я и тому рада буду.

Я ведь его, мертвого, на руках держала, оплакивала столько лет.

Слезами глаза выжигала, подушку кусала, каждый жест вспоминала, каждый взгляд, слово, улыбку… и теперь отказываться?

Гори все зеленым пламенем болотным!

Пусть день, пусть час, но буду я счастлива! Его счастьем буду греться, его теплом, помощницей стану, поддержкой, щитом и клинком, спину прикрою, во всех делах помогу — это уже больше того, что у меня в монастырской келье было.

Привередничать вздумала?

Так вспомни свою черную жизнь! Вспомни — и язык поганый прикуси!

Любишь?

Помоги, поддержи… замуж?

Люблю я его! Без меры люблю, без памяти, до потери дыхания, до остановки сердца. Его не станет — и я умру. Пусть будет — замуж.