Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 71

Такое и подушке-то не доверишь! Да что там!

Перед смертью, на исповеди промолчишь! Не то за оградой кладбища похоронят, и отпевать не станут. Такие грехи не прощают.

Не на Платоне они, конечно… не все. А только с того не намного легче.

С грустными мыслями боярин в покои свои зашел, а там Варвара ждет, молчать жестом попросила, за руку взяла, в спальню провела.

Лежит боярышня, рыжая коса до пола спадает. Платон аж глазами своим не поверил, уж потом пригляделся. Не Устинья это.

Аксинья.

Боярин от удивления рот открыл, да сказать не успел ничего, жена его обратно вытащила. В крестовую завела, дверь закрыла крепко.

— Платоша, поговорить нам надобно.

Ой, напрасно боярыню Варвару недооценивали.

Честолюбива она была не менее Любавы, и характер у нее был иным богатырям на зависть. Где может — проломится, где не сможет, там извернется, выползет, ужалит, еще чего придумает…

Платон свою жену не просто так уважал. Боярыня тихая-тихая, а такое ей в голову приходило, что к Платону и заглянуть не могло. Откуда бы?

А Варвара и придумывала разное, и в людях хорошо разбиралась, и подсказать могла.

Тихая она — тихая, да ведь и гадюки тоже тихие. А как цапнут, так гроб и готовь. А тихие, неприметные, спокойные…

Люди ее частенько всерьез не принимали, считали тенью Платона, говорили при боярыне разное. А она все запоминала, да не просто так — она потом все вспомнить могла, в дело пустить…

Но Аксинья Заболоцкая?

Не ожидал он такого от жены!

— Варенька?

— Платоша, скажи мне, царевича от Устиньи оторвать никак не получится?

— Покамест не получалось.

— А ежели вместо нее Аксинья будет? Понимаю, не она Федору люба, но ведь пропадает девка! А она глупенькая, податливая, ее обработать — дело минутное! Подумай — сама пришла, спать тут легла, часа два мне в юбку плакалась…

— Случилось у нее что?

— Пфффф! Горе горькое. Она в Ижорского влюблена, аж пищит.

— Романа⁈

— Да что ты! Этот, хлыст зеленоглазый, коий за Феденькой хвостиком таскается, да на подачки царские ладится.

— А-а…

Романа Феоктистовича Ижорского, ныне покойного, Платон знал. А кого там племянник подбирает — есть ли разница? Сегодня один, завтра второй, абы Платону не мешали.

— Вот. Она это зеленоглазое любит, а Михайла Ижорский в ее сестру влюблен. Также, как и Феденька, и чем взяла только, зараза рыжая?

Были и у боярыни человеческие качества, были. И одно из них — зависть и ревность к чужому успеху у мужчин, ее-то Платон не за красоту оценил, за приданое брал, уж потом сжились — слюбились. А так она мужчинам и неинтересна была, сама не знала, почему? Вроде и все при ней, а нету мужского интереса. Вот и завидно ей сейчас было, и обидно слегка.

— А Устинья?

— Сегодня Михайла ей бежать предлагал, получил от ворот поворот. Решительный.

— Очень жаль. Сбежала б дрянь, сколько проблем бы решилось.

Варвара несбыточное обсуждать не стала, к насущному вернулась.

— Платоша, а вторая сестра Феденьке в жены не подойдет? Она и пойдет добровольно, и все сделает, что надобно. Покамест ей отомстить хочется, да сестре насолить?

— Подумать надобно.

Варвара ему платок протянула.

— Тут слезы ее и кровь. От волнения кровь носом у нее пошла, вот, сберегла я. Ты посоветуйся, вдруг да подойдет она Феденьке? Разом столько проблем исчезнет!

Платон лоскуток полотняный в карман сунул, жену к себе привлек, в щеку поцеловал.

— Умна ты у меня, Варенька! За то и ценю! И люблю тебя!

Варвара раскраснелась, в ответную мужа поцеловала.

— Сходи, любЫй мой, не до нежностей теперь. Вот бы с Феденькой устроилось все, я б порадовалась за племянничка. Да и за тебя тоже.

Платон и пошел.

А что тянуть-то? И так времени уж нет ничего остается.

— Брат. Позволь войти?

Не ожидал Борис, что Федор к нему явится, но и спорить не стал.

— Проходи, Федя, садись, рассказывай, с чем пожаловал.

— Поговорить нам надобно, Боря.

— Говори.

Не любил Борис младшего брата, да и что удивительного? Любят ведь не по общей крови, любят по делам. А какие у них с Федей дела были?

Да никаких!

Помогать в делах государственных Федор не рвался, гулянки ему куда как интереснее были. А ведь наследник! Не таким Борис был в его возрасте, понимал свой долг, принимал его. А Федору все трын-трава, кроме желаний его, да развлечений негодных.

Разговоров с ним Борис тоже не вел никогда. Тут же Любава налетала, с мамками-няньками, старшего брата в сторону оттирала…

Вот и получалось так-то…

Отцу Борис обещал о брате позаботиться, но любви все одно не было. Вежливость.

Просто вежливость.

— Боря, я жениться наконец хочу.

— И что с того? Вот отбор для тебя устроили, смотрины честь по чести. Смотри, да и женись, кто ж тебе мешает?

— Ты знаешь, мне весь курятник этот не надобен! Мне Устя нужна!

— И что с того?

— Я б хоть завтра женился! Да ты все дело затягиваешь!

Борис удивился даже. Не ожидал он от братца услышать такое.

— Я?

— Думаешь, дурак я? Не вижу ничего?

Как-то так Борис и подумывал. И дурак, и не видишь…

Затягивал. А как еще Устинью в палатах государевых оставить подольше? Она ведь не дура, за Федора выйти замуж не согласится, а как ее тут удержать? В гости приглашать?

Нельзя пока…

Тайно приходить? С родителями ее переговорить?

А зачем усложнять-то все? Потянуть чуточку время, и ладно будет. Потом уж она тут жить спокойно сможет, как царица, жена его.

— Ты мне, братец, ответь. У тебя мать болеет?

— Мне то не мешает.

— Угу. У тебя мать болеет, я жену в монастырь только что отослал, двоих боярышень чуть третья не отравила, а я должен о твоей свадьбе думать?

— Так чего там думать-то?

— Вот и не думай. Поди пока, за девушкой поухаживай, что ли? Ты ж ее и не знаешь вовсе. Что ей нравится, что любо, что не любо…

— С Устей я и сам разберусь! Ты мне скажи, когда свадьбу играть можно будет?

— На Красную Горку. И не ранее. И то — если Устинья согласится невестой твоей стать.

Федор даже рот открыл.

— Согласится, конечно.

Борис промолчал.

Было у него и свое мнение на этот счет. Нелестное. А пока…

— Иди, Федя. С Устиньей Алексеевной поговори, по саду погуляй, что ли. Сладится все постепенно, только время дай.

— Время, время… только о том и слышу.

— Иди, Федя.

Дверь закрылась, только что хлопнула, а Борис задумался, что делать ему. Федя жениться рвется… надо с Устиньей поговорить. И неволить ее не хочется, и время бы им выиграть, и всех вокруг пальца обвести. Только согласится ли она его супругой стать? Согласится ли рядом с ним жить, детей ему рожать — хоть и говорит она, что спину ему прикрывать станет, а все равно страшновато этот разговор начинать. Но лучше сразу определиться, так что Боря себя в руки взял.

Сегодня же и поговорит он с Устиньей, будет у них время, как в рощу поедут.

Марфа Данилова спала уже, когда что-то ей сквозь сон померещилось.

Что-то чужое, страшное… сон нехороший?

Комната темная видится ей, и в центре комнаты в жаровне огонь горит живой, над жаровней той котел на цепях висит, в него прядь черных волос летит.

— На плохую весть, на дурную смерть, на черную ночь, красоту прочь…

И стоит возле котла того баба страшная, жуткая, и лицо у нее такое…

Страшное оно.

Старое, сморщенное все, а глаза ровно и вовсе не человеческие, так бы змеиные глаза на лице человеческом смотрелись, страшно, жутко даже…

Она ложкой большой зелье мешает, что-то приговаривает, и мечется Марфа во сне, и страшно ей, и жутко… что-то недоброе надвигается, пальцы сами собой на крестике сомкнулись, да какая уж от него защита? Тут веровать искренне надобно, а она… какая уж у нее вера?

В Храме Божьем и то с парнями перемигивалась…