Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 69

Федора вывернуло — и мигом ему легче стало.

Устинья выругалась зло. Снова не она над силой своей управляет, сила над ней верх взяла. Да что ж ты делать будешь! Хоть ты амулет какой носи, чтобы не текла она в ту сторону?

А может, и правда? Есть ли какой обряд, или что еще,чтобы не помогала она впредь Федьке? Ведь ненавидит она его искренне, а все одно удержаться не может! Нельзя так!

Это исправить надобно!

За этими мыслями Устя не то, что служанку — она бы и зверя элефанта не заметила, появись он в палатах царских.

В рощу ей надобно! И срочно!

А тут и стук за стеной раздался.

Устя засов задвинула, к стене кинулась, постучала ответно, Борис себя ждать не заставил.

— Все в порядке?

— Да! Боря, мне в рощу надобно! Очень!!!

— В рощу съездить? Сегодня не успеем уж, а завтра только рад буду помочь.

Борис и не собирался возражать.

Надобно Устинье?

Пусть едет. И он съездит, вреда не будет, только подготовиться надо. А еще расспросить боярышню о случившемся, мало ли, что с его братом такое? Нет у него других наследников покамест.

— Устя, что с Федором было?

— Не знаю… на приступ какой похоже.

— Приступ? Неуж опять началось?

— Опять?

Устя насторожилась. Борис таить не стал, рассказал честно. Оказалось, не первый раз такое с Федором. В детстве, почитай, приступы у него эти каждый месяц были. Потом, как подрос, реже стали, но совсем не прекратились.

Вызвать их могло что угодно.

Крик, болезнь, утомление — всяко бывало. Федор срывался, и следовал приступ, после которого царевич отлеживался по пять-шесть дней.

— Может, и сейчас так будет?

Борис головой качнул.

— Нет. С ним уж давненько такого не было. Почитай, как с тобой познакомился, так и обходилось.

Устя кивнула.

Ей было, о чем поговорить с Добряной, ей очень нужен был совет.

А пока… пока приходилось таиться. И хорошо, что Борис ушел до возвращения Аксиньи. Не надо сестре о нем знать. Ой, не надобно…

Боярин Раенский когда его позвали к царице, не удивился. Плечами не пожал даже под тяжелой шубой боярской.

Просто пошел.

Любава на кровати лежала, смотрела сердито. Девки вокруг суетятся — царица рукой махнула.

— Все вон отсюда!

Второй раз упрашивать не пришлось.

Платон спальню оглядел, сразу заметил неладное.

На стене пятно мокрое, явно туда что-то кинула, на полу рассыпаны орешки разные, книга лежит — половина страниц смята.

— Что случилось, сестрица?

— Ничего хорошего. Феденька у себя лежит, плохо ему.

— Что с племянником?

— Дурища эта, Утятьева, напоила его зельем приворотным.

— Почему ж дурища? Мы так и думали сделать, разве нет?

— Не сработало зелье, Платоша! Не вышло у нее ничего. Мальчика моего корчить стало, потом вырвало… все напрасно. Не закрепился приворот, хуже того, едва припадок с ним не случился…

— Не случился⁈ Сам справился?

— Нет. Боярышня Заболоцкая рядом оказалась. Помогла, чем смогла, опамятовал Федя.

— Так… а боярышня?

— Так ведь вода в кувшинчике, Платоша, Анфиса и сама ее выпила спокойно. А приступы и раньше были у него, не этот первый, не этот последний. И к Устинье тянет его. И ежели она помогает те приступы снимать — может, и пусть ее?

— Помогает. Да тебе не подходит.

Царица брови сдвинула, но в брата кидать ничем не стала. Сама она обо всем знала, смиряться пыталась, просто искала в плохом — хорошее.

— Смирюсь я. Ради сына потерплю покамест.

Платон поклонился почтительно. Любава на него рукой махнула.

— Спину-то не гни. Сядь, подумаем давай. Утятьева пусть остается в палатах, ничего страшного не случилось. А вот как бы Заболоцкую обломать?

— Может, семье ее пригрозить? — Платон невольно задумался. — Сидела б она тихо-ровно, какая хорошая жена была бы!

— Не про нее тихо-ровно твое, не о ней то сказано.

Платон только вздохнул.

— Нам бы девку с той же силой, да покладистую. Узнаю я что можно о семье ее, расспрошу, чем прижать ее можно как следует.

— Узнай, Платоша. Очень нам боярышня б надобна.

— А ежели поговорить с ней впрямую?

— Не поможет, Платоша, не согласится она. Я ей в глаза смотрела, я силу ее чуяла… да и как тут правду скажешь?

— И то… искать будем, Любавушка. Каждого человека переломать можно, надобно только знать, чем взять.

— Ищи, Платоша. Времени у нас и нет, почитай. Красная Горка близится.

Боярин Раенский кивнул, удалился, внутренне шипя, ровно гадюка. И были у него причины злиться и ругаться. Порча — не удалась.

Приворот — снова нет.

А ежели ведовство не помогает, так мы по старинке, железом каленым да словом ласковым. Это-то на всех и завсегда действует. Он точно знает.

Михайла решил не тянуть.

Покамест боярышне все хорошо помнится… уложил Федора в постель, да и пошел Устинью искать. Постучал в горницу, да и вошел.

Сидит Устя, на лавочке, у окна, кружево плетет, коклюшки перебирает. Из окна свет сероватый, и в нем Устя словно плывет, и кажется чуточку нереальной, ровно утренним туманом окутанной. Не женщина — видение дивное.

У Михайлы даже под ложечкой закололо.

Любит он эту девушку!

Лю-бит!

Пусть она ему уж один раз отказала, да жизнь длинная, могла и передумать. Особенно как на Федора насмотрелась, да в гадюшнике дворцовом пожила.

Могла ведь?

— Устиньюшка, радость моя, сердце мое…

— Не разрешала я тебе так со мной говорить, Ижорский, — Устя от коклюшек и взгляда не подняла.

— А я без разрешения. Устиньюшка, милая, поехали со мной?

— Куда, Ижорский?

— Куда угодно! Мир большой, весь он перед нами! Обвенчаемся, да и уедем. Есть деньги у меня, не придется горе мыкать.

— Ижорский, я уж говорила тебе, и еще раз повторюсь. Не люб ты мне. Не надобен.

— А вот это все по нраву тебе? Царицей быть хочешь?

Михайла смотрел дерзко, зло даже.

Устя его взгляд встретила прямо, отворачиваться не пожелала. Понимала, оговорился он, не царицей сказать хотел, а царевной. Но — царапнуло.

Царицей быть — хотела, да только с Борисом рядом. Чтобы помогать, поддерживать, чтобы защищать до последней капли крови. Вот и царапнуло ее сейчас, больно…

— Твое какое дело, Ижорский? Иди себе поздорову, не замай тут!

— Так самое прямое, Устиньюшка. Люба ты мне… неуж правда за Федьку пойдешь?

— Лучше за него, чем за тебя.

Лицо гневом исказилось, зеленые глаза ядом блеснули. Топью болотной, бездонной…

— Я тебя еще спрошу, Устиньюшка, когда время придет.

Устя только фыркнула насмешливо.

— Иди себе, Ижорский, иди, да не останавливайся.

Михайла и вылетел, дверью хлопнул.

Да что ж за наваждение такое⁈

Под кожу ты влезла мне, гадина! И вырвать тебя только с кровью можно, с сердцем из груди вытащить! Да за что мне такое⁈

Устя и выдохнуть не успела — дверь наново хлопнула. Перед ней Аксинья встала, руки в бока уперла.

— Вот ты как⁈ ДА⁈

— Я? Да о чем ты? — Устя и не поняла сразу.

— Михайла! Мой Михайла тебе в любви признавался! А ты… ты… ГАДИНА!!! — завизжала Аксинья. И лицо сестре царапать кинулась.

Устя только выдохнула, сестру в угол спроваживая. Увернулась чуток, да ножку подставила — отлично получилось.

— Охолони, дура. Не нужен мне твой Ижорский!

— А ТЫ!!! ТЫ ему нужна!!! — вовсе уж дикой кошкой зашипела Аксинья, но более не кидалась, поняла, что бесполезно это.

Устя только плечами пожала.

— Пройдет у него. Успокойся, никто из нас Ижорскому не надобен, разве что власть да деньги. Ради них он и на корове женится…

Может, и не стоило так-то, да сил уже у Устиньи не было. От тревоги за любимого мужчину, от поисков черного, от бессонных ночей, да и Федор тут, и бояре, и днем гадюшник девичий… кто ж тут выдержит? Устя исключением не оказалась. Накопилось все — и сестре досталось, не смогла боярышня спокойствие проявить.