Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 67

— Варюшка тоже наша.

— Хорошо! Еще одного хочу. И тоже нашего, — Маша улыбнулась хитро, ровно лисичка, и с благодарностью про Устю подумала.

Когда б не золовка, не было б у Маши такого счастья.

А сейчас оно есть.

Громадное, искристое, золотистое, словно воздух им пронизан…

Ее семья.

Самое лучшее в мире счастье.

— Устенька!

Федор словно из-под пола вынырнул, Устя и дернуться не успела, схватил ее ручищами своими, обнял, притянул.

— Устя, Устенька, с ума схожу, жить без тебя не могу!!!

И что с ним делать?

Кричать, чтобы отпустил? Так ведь не услышит, не отпустит.

Устя смирилась просто. Пережидала, пока ее прижимали, крутили, покрывали поцелуями лицо… вытереться бы. Неприятно! Вроде и не слюнявые губы у него, а просто — противно.

Никуда не делись ненависть и отвращение. Никуда.

Минут через десять прошел у Федора первый порыв, да боярышне от того не стало легче, царевич Устю на руки подхватил, прижал покрепче.

— Не отпущу! Не могу!

— Неприлично это. Люди смотрят.

Не смотрел никто, окромя Михайлы. Тот вход в коридор собой закрывал, и в упор глядел, и глаза у него были… голодные.

И жестокие.

Не дождешься пощады, не умолишь, не допросишься, видела она уже у него такой взгляд, тогда, перед смертью своей. Кого сейчас он приговорил? А Федор о своем булькает, ровно индюк какой!

— Устиньюшка, хочешь — сейчас к Патриарху пойдем? Обвенчает он нас, не денется никуда! Макарий маме родственник!

Устя ногой топнула.

— На чужом горе свадьбу играть⁈ Царица Марина в монастырь уехала, матушка твоя болеет, меня чуть не отравили вчера, а ты о свадьбе, царевич⁈ Да как язык у тебя повернулся⁈

Федор и не смутился даже

— Давно пора брату было эту стерву отослать. Туда ей и дорога.

— Боярышням плохо до сей поры…

— Да и пусть их! Меньше дурочек в палатах бегать будет! Устенька, хоть слово скажи — не молчи!

— Царевич… не могу я так! Не могу!!!

Федор и так едва сдерживался. А услышав от Устиньи умоляющий голос, и вовсе контроль над собой потерял. Сгреб девушку, к себе прижал, в губы розовые поцелуем жадным впился. Принялся глаза ее целовать, щеки, шею…

Не сразу и понял, что тело Устиньи в его руках потяжелело, вниз потянуло.

Устя сознание потеряла.

Федор и не удержал бы ее, Михайла подхватил, помог.

— В комнату ее надобно отнести, царевич.

Федор глазами сверкнул, но надобно ведь. Чай, боярышня, не девка дворовая.

— Хорошо же. Помоги.

Михайла и помог, и был уверен, что играет Устинья. Это Федор может не замечать ничего, не видеть. А он и розовый цвет лица подметил, и румянец, коего при обмороке быть не должно, и ресницы, иногда подрагивающие.

И это ему надежду внушало.

Устиньюшка Федора не любит, подальше от него держаться старается. Есть с ней о чем поговорить, ой как есть!

Но сейчас поговорить не удалось.

Пришлось положить девушку на кровать, заботам Аксиньи доверить, и восвояси убраться.

Федор шел довольный, грудь выпятил.

Его Устинья!

Его, а то чья ж? И невинная, сразу видно! Он у любимой первым будет! Кажись, она и не целовалась ни с кем, вон как перепугалась! Это не девки продажные! Это его жена будущая…

И как приятно о том думать!

Жена.

Устинья…

Михайла за Федором шел, и думал, что боярышня неплохо играет, талантливо. Для таких, как Федор, а он-то все видит. Умна боярышня, а он умнее, его за нос водить не получится.

Устинье он о том не скажет, ни к чему, и когда женится, не скажет. Мужчина обязан умнее жены своей быть, тогда в доме и мир будет, и покой.

А Устинья лежала в комнате своей, и думала, что чудом ее на Федора не стошнило.

Вот бы ей сдерживаться не приходилось! Она бы и когтями еще прошлась, и глаза бы мерзавцам вырвала! Вздумали тискать ее, ровно холопку какую!

Сволочи!

Негодяи!!!

Обоих, и Федора, и Михайлу, Устя ненавидела равно. Но покамест она помолчит, ее время еще не пришло.

Но второй раз… и с Федором⁈

Да лучше… нет! В монастырь она не вернется! В рощу к Добряне уйдет! Там для нее место найдется!

Ох… и правда, в ближайшее время туда сбегать надобно.

Марина не просто так Бориса звала, Устя была в том уверена. Поняла ламия, что Устинья рядом, вот и делать не стала ничего. А когда б ее рядом не оказалось?

Новый поводок набросила бы?

Не знала Устя, что делать надобно. С Добряной поговорить обязательно.

Не будет она покоя знать, покамест гадина эта по земле разгуливает! Не место этой нечисти под солнцем! Не место!!!

Рудольфус Истерман смотрел на раку с восхищением.

— Мощи святого Сааввы, — пояснил стоящий перед ним монах.*

*- мощи и история святого выдуманы автором. Сходства со святым Саввой Сербским прошу не искать. Прим. авт.

— Они… великолепны!

— По преданию Святой Саавва отказался отречься от своей религии, и его хотели разорвать львами, — монах смотрел куда-то сквозь раку. — На арену выпустили диких животных, но львы отказались рвать святого и начали ластиться к нему, как послушные собачонки. Тогда жестокий правитель приказал разрубить святого на части, но топор затупился и не нанес вреда Саавве. И правитель, ошеломленный, принял истинную веру. А мощи святого, по преданию, несут удачу в делах государственных. Тех, которые на благо народа направлены.

— Я обязан купить их! Ради Россы!

— Не продаются, — отрезал монах.

— Все продается, вопрос лишь в цене, — Истерман смотрел невинно.

Сопровождающий его боярин Прозоров кивнул невольно. А и то.

Все покупается, все продается. Действительно, только количество серебра важно.

Но мощи…

Почему бы и не купить? Государь приказал, так почему не сделать? Ежели монах не заломит вовсе дикую цену?

Но Истерман торговался умело.

Боярин Прозоров от него худшего ждал. И что Истерман будет приворовывать, и что у знакомых все купить попробует, и… мало ли махинаций с казенными-то деньгами устроить можно?

Но Рудольфус себя с лучшей стороны проявил: честен был до крайности, за каждый медяк, аки лев рыкающий, бился. Боярин его зауважал даже.

И мощи они купили достаточно дешево.

И книг у них уж четверо возков, и это еще не предел. Не желает на том останавливаться Истерман, напротив, говорит, деньги покамест есть, и для Университета многое потребуется.

Что ж, боярин с этим спорить не станет. Чем больше привезут, тем лучше, авось, и найдутся жемчужины драгоценные в грязи дорожной.

И невдомек боярину было, что Руди не о том думал. Его не медяки, которые он выкроить мог волновали, его оплата не в золоте будет, не в каменьях драгоценных.

Власть и слава.

Это превыше всего, что он может получить, монетки выгадывая.

Главное он сделал уже. Рака заняла свое место в обозе, и будет отправлена в Россу при первой же оказии. А Руди туда сразу не поедет, нет.

Деньги еще не кончились, потому груз они отправят, в сами останутся. Заодно и вне подозрений окажутся. Не возвращаться ж на Россу, когда там эпидемия бесчинствует.

А уж кто ее жертвами станет…

О том более умные люди позаботятся, которым зараза не страшна.

А Руди подставляться не станет, ему такое и рядом не надобно, и близко не стояло.

Он умный.

Хотя и интересно, что там, в Россе, будет? Жаль, нельзя увидеть, что на другом конце страны происходит. Поговорить нельзя, узнать…

Очень жаль.

— Государь?

— Макарий, жениться я хочу.

— Государь⁈

Не ожидал патриарх такого, а может, и ожидал, но не так быстро. Только-только царицу Марину в монастырь отправили, а Борис уже другого кого нашел?

Кого же?

Да не в том дело, найти-то несложно, а Борис ведь не развлечений ищет, он жениться хочет. А ведь жена — это не просто так, это надолго, и детей от нее Борису явно хочется, думает он о детях, и сам Борис человек основательный. И глядя на него, непохоже, чтобы он безумно влюблен был, его что-то другое ведет, нет у него огня в глазах, как с рунайкой, нет той искры. А вот уверенность есть.