Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 59

Одним словом — заповедное место.

И людям там — заповедано.

С волхвой-то понятно, не страшно.

— Много ль народу надобно? Я бы часть сюда привел, остальных в Ладоге оставил.

Добряна только руками развела.

— Не знаю, Божедарушка. Ведомо мне, что тучи надвигаются, что молнии из них проблескивают… сначала одна туча, потом еще четыре за ней, а вот что да как… сам знаешь, не провидица я, мне все это кровью да болью дается, и то поди пойми, что там покажется.

Божедар кивнул сочувственно

— Ты, Добряна, сказала, я услышал. Двадцать человек здесь оставлю, и сам тут побуду, от греха. А к весне по друзьям клич кину — пусть тоже на Ладогу придут.

— Сам понимаешь, осторожно надо будет…

Божедар понимал то, о чем пыталась вежливо намекнуть Добряна. Очень вежливо, очень аккуратно…

Времена собственных дружин боярских прошли безвозвратно, в Лету канули. Сейчас боярину не больше двадцати боевых холопов дозволено, и то не каждому их содержание по карману. Это ж не просто так себе холоп, его одеть — вооружить — обучить надобно, коня ему купить, опять же, военный человек тренироваться должен постоянно, сложно это. Так что иные бояре старались, а большинство вид делали, не воины у них, а так, ряженые на конях.

А у Божедара своя дружина — сто пятьдесят человек, да и позвать он может три раза по столько. Немного? Так у государя Сокола пять сотен было — и ему хватило, с того и Росса началась.

Правда, Божедару власть не надобна. Ему земли новые осваивать интересно, с чужими племенами где воевать, где торговать, по горам ползать — и есть ведь, где развернуться и ему, и дрУгам его. Весь Урал для них, хоть горы, хоть тайга, хоть племена дикие — воюй, не хочу!

Вот и сейчас, пока добрался он на зов Велигнева, а потом и к Добряне — сколько времени прошло! А могло и больше пройти! Еще как могло! И в пути он задержаться мог легко, всякое быть могло.

Но — не случилось.

Вот роща, вот волхва, вот сам Божедар. И охранять он Добряну будет, покамест она опасность чувствует, а далее видно будет. Велигнев просто так ничего не говорил, позволит Род, так и клинками позвенеть придется, но покамест ждать придется.

Ничего, подождут. И такое бывало. ПлохА та дружина, которая от ожидания ржавчиной зарастает. Найдет Божедар, чем их занять.

Лучше время потерять, чем волхву или Рощу священную.

Велигнев зря не скажет.

— Государь, беда!

— Что случилось?

Борис, только недавно от Устиньи вернувшийся, уснуть еще не успел. Оно и хорошо, просыпаться не придется.

— Государь, пожар случился. И боярина Ижорского убили.

— Боярина Ижорского? Романа? Рассказывай.

Боярин Репьев, глаза приказа Разбойного, голову опустил, да и заговорил. По словам его, сегодня ночью кто-то терем боярский поджег. А боярина в горнице его прирезал, рядом с тайником.

Борис слушал, гневом наливался.

— А куда дворня смотрела?

— Так пожар тушили, государь. Я с боярыней уж поговорил, сколько смог, рыдает она, но пару слов удалось вырвать. Говорит, была у мужа ухоронка, а что в ней — не ведает. За ней боярин в огонь и кинулся.

— А тать и подвернулся.

— Это кто-то свой, государь. Чтобы вот так пройти через заслоны все незамеченным, и псы цепные его не порвали, и терем поджег негодяй, и дождался, пока боярин за добром своим побежит, не выдержит… не способен на такое никто чужой, слишком многое знать надобно о боярине.

Борис выдохнул медленно, кулаки разжал.

— Вот что, боярин. Веди-ка ты следствие, и татя мне представь, хоть землю носом рой, а только сыщи эту погань!

Василий Репьев поклонился.

— Воля твоя, государь. Всех расспрошу, а только татя сыщу.

Борис кивнул.

Предупреждать боярина не стал. За то и ценил он Репьева, что неглуп был боярин. И знал — под пыткой каждый сознается. Да хоть бы в чем! И в злоумышлении, и в убийстве — как пытать будут, так и сознается. А только татю от этого ни жарко, ни холодно, он на свободе как гулял, так гулять и будет. Потому пытки боярин Репьев не уважал, а вот розыск вести умел, и люди его не даром хлеб свой ели. И доносчики, и слухачи у него везде, кажись, были.

Знал Борис, искать боярин будет по совести, невиновного государю не подставит, зря осудить не даст.

— Ищи, боярин. Когда найдешь — награжу щедро.

Боярин поклонился, да вышел.

Борис вытянулся под одеялом пуховым, вздохнул. Раньше и не мерз вроде, а вот сейчас холодом пробирает. Устя сказала, это пройдет, да только когда? Вроде как от того, что сил у него сосали много, сейчас восстанавливается он, вот тепло и уходит быстрее. Как больной, случается, мерзнет, а потом выздоравливает.

Устя…

А татя этого пусть сыщет боярин.

И сам Борис завтра подумает… кажется, родного сына у Ижорского не было, хотел он свое состояние мужу дочери оставить, да дочь пристроить не успел.

Или был с кем сговор?

Завтра он боярыню расспросит. И покровительство окажет… что там у Ижорского хорошего было? Кажется, рудник… и дальняя родня есть у него, род многочадный, это Роману не повезло, сын умер, второй тоже… дочь осталась.

С тем Борис и уснул. И больше его сегодня уж никто не тревожил.

— Просыпайся, царевич. Ты все почиваешь, а на Ладоге переполох великий творится, — Михайла Федора ночью не будил, он ему утром решил новость рассказать.

— Что за переполох?

— Боярина Ижорского, говорят, убили ночью.

С Федора сон слетел, царевич на кровати сел, глазами заблестел.

— Как?

— Вроде как тать залез… не знаю, покамест. Сам узнал недавно, я ж всю ночь при тебе был…

Не был. И храпел пьяный Федор, как три свиньи, Михайла ему сонного зелья подлил. Но кому такие мелочи интересны? Главное-то, что царевич скажет!

— Ижорский. Родственник твой, ты говорил?

— Говорил, царевич. Да только родня мы уж очень дальняя, нашему плотнику троюродный плетень.

Федор хохотнул, потянулся.

— Жаль, братец тебя боярином не сделает. Попросить его, что ли?

— Да ты что, царевич! У Ижорского еще жена осталась, дочь, кажись, и еще кто из родни есть.

— Вот… дочь там какая?

— Страшная, царевич. На огороде поставишь, так вороны с неба попадают.

— А то б женился на ней, и горя не знал.

Михайла аж перекрестился.

— Боже упаси, царевич!

— А то смотри, Мишка, поговорю я с братом, авось, не откажет?

— Ты уж, царевич, лучше сразу прибей. Чем всю жизнь со страшным перестарком мучиться, разом дело и кончим?

Федор хлопнул Михайлу по плечу и отправился умываться. А Михайла подумал, что пока все складывается хорошо. Никто его ни в чем не подозревает.

А дальше?

Будет видно….

Ни днем покоя ведьме нет, ни ночью темной.

Ладно еще ночью — там и положено как бы.

А днем?

А все же…

Опускается длинный рыжий локон в пламя огня. Не просто так, а перевитый с другими волосами. Тусклыми, сероватыми, у Федора до случая состриженными. Вот и пригодились.

— От дурной дороги, от лишней тревоги, от злой бабы, на что мужики слабы, как мышка кошку ненавидит, кошка собаку, собака волка, не будет вам двоим толка… отворачиваю, заворачиваю…*

*- подлинные слова отворота, равно, как и ритуал, автор не приводит. Ни к чему. Прим. авт.

Ждала ведьма иного, а толку как не было, так и нет.

Не меняет цвет пламя, не шипит, искрами не плюется, ровно и не делает она ничего.

Или…

Отбросила женщина локон, в гневе ногой топнула.

— Точно ли это ее волосья?

— Ее.

— Тогда… не получается у меня от нее царевича отворотить! Как и нет никакого приворота.

— Так ведь и это возможно?

— Не должно такого быть! Неправильно это!

— Может, и неправильно. Но когда так-то получается?

Боярин Раенский поневоле призадумался.

У них все как рассчитано было? Напервой отворачиваем Федора от Устиньи, на то и локон надобен. А как только станет он отвращение к боярышне испытывать, тут его и к Анфиске Утятьевой приворожить можно. И женить, да побыстрее! Ан — не получается?