Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 37

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.

Сколько ж лет я об этом мечтала.

Нет!

Даже и мечтать не смела, не надеялась, не думала, все себе запретила, сама себя убивала.

А сейчас — счастье пришло, огромное, пушистое, ласковое такое. Только мое, только для меня, и тепло в груди разливается, ровно от вина хмельного.

Рядом мой любимый человек. Ря-дом!

Жив, здоров… Больше того, я ему нужна! Я ему помочь могу! Разве не счастье это?

Счастье.

Теплое, тихое, настоящее, и другого мне не надобно.

Все я понимаю, и что таиться надобно, и Боря женат, и я какое-то время буду считаться невестой Федора. Замуж я за него уж точно не выйду, а притворяться придется. Что ж, пусть так, не в тягость мне будет. Ради того, чтобы беду отвести, я и червяка съем, и голой по Ладоге пройдусь, а уж Федору в глаза лгать и вовсе не задумаюсь!

Хорошо я глаза его бешеные помню!

Помню, как приговаривал он меня, как на казни присутствовал, как Семушка умирал.

Федор же — наслаждался.

Не жалко мне его. Ни капельки.

Боря, Боренька, лЮбый мой, твердо знаю, уйти мне придется, оставить тебя рано или поздно. А мгновения эти со мной останутся, я их все сберегу за двоих, умирать буду — помнить буду. И в этот раз все сделаю, чтобы не были те воспоминания горечью утраты окрашены.

Украду, солгу, убью… неважно!

Одно я за эти две жизни поняла твердо.

Своих, родных и любимых в обиду давать нельзя, а уж какой то ценой будет сделано?

Любой!

Я за ценой не постою. Пусть говорят, что хотят, пусть думают, пусть хоть проклянут на иконе. Зато жить будут, радоваться жизни, детей на руках подержат… а я что?

А я все, все для любимых сделаю, и возможное, и невозможное.

Хватило бы только сил! А сил не хватит — кровь по капельке отдам, жизнь, душу, как Верея для меня сделала.

Все равно мне теперь!

Ночь бессонная, и сил я много потратила, а все одно — летать готова! Потому что есть оно — счастье! Мое, родное, настоящее. И только что это счастье к себе ушло, и править будет, и на троне сидеть, и улыбаться — какая ж у него улыбка чудесная! Все бы сделала, лишь бы улыбался он чаще!

Жизнь положу, а своих отстою, а когда будет богиня милостива, еще и их счастью порадуюсь. Больше мне и не надобно ничего. Самое главное мне уже подарили сегодня — улыбку любимого человека!

— Устя, а там… а так… а тогда…

Аксинья трещала, что сотня сорок, Устя хоть и старалась терпеть, пока могла, а все одно, не выдержала.

— Помолчи!

— Вот ты как⁈ Я для тебя стараюсь, а ты…

— Что ты стараешься? Сплетни теремные пересказываешь?

— А хоть бы и так! Вот женится на тебе царевич, наплачешься, что не знаешь, не задумываешься…

Устя только головой покачала.

Аксинья… ведь и она такая же была, дурочка маленькая. Думала, что ежели говорят «красное», оно так красным и будет, а не зеленым в черную крапинку, не вовсе полосатым или в клеточку.

Наверняка Аксинье много чего рассказали, да вот правды там — три слова из двухсот, как бы не меньше. Понимают, ежели она все Устинье передаст, а она точно передаст, Устинью пока и в заблуждение ввести легко, не видела она ничего, не знает сама расклады придворные. А кто и подставить попробует, кто подольститься захочет… В черной своей жизни Устя о том и не задумывалась, слишком уж тихая она была, домашняя, спокойная.

Это уж потом жизнь научила, носом натыкала, потом наелась она от щедрот людских полной мерой. И читала она многое в монастыре, и рассказывали ей всякое… пожалуй, самое благо для нее Федор сотворил, когда в монастырь отправил.

— С чего ты взяла, что на мне он женится? Видела, какие красавицы тут? Та же боярышня Утятьева?

— Ну… красавицы. А ты все равно ему больше нравишься. Царевичу…

— Один раз подумал, еще сорок раз передумает.

— Может, и так. Только сомнительно мне это… как он на тебя смотрит, на меня бы хоть раз посмотрели.

И столько горечи в словах Аксиньи прозвучало…

Михайла?

Развернулась Устя, сестру обняла, к себе прижала.

— Не надо, Асенька, не горюй. Будет у тебя счастье, обязательно будет.

— Тебя любят. А меня…

Не такая уж она и дура, понимала разницу, видела. Устя сестру еще по голове погладила.

— Асенька, милая… не в тебе дело, в мужчине твоем, не может он любить, не дано ему такое от природы. Хоть ты какой золотой да яхонтовой будь, себя он более всего на свете любит!

— Неправда! Не таков Михайла!

Устя только промолчала.

Аксинья из ее рук вывернулась, косой тряхнула.

— Давай я тебе жемчуга вплету, да и пойдем!

Устя на нити жемчуга поглядела. Вспомнила, как голова у нее во времена оны разламывалась, как впивались они нещадно, назад тянули… вроде и невелик вес, а поди, поноси его с утра до поздней ночи? А свекровушка ругалась еще, мол, не смей ходить ровно чернавка какая, без пуда золота на всех местах, не смей мужа позорить!

— Оставь. Так пойду.

— Ровно нищенка какая!

— Помолчи, Аксинья, и не только со мной, а вообще язык придержи. Кивай да улыбайся, кто бы чего не высказал. Поняла?

Аксинья нос сморщила, фыркнула, показывая, что лучше других разберется, да и кивнула.

— Да.

— Вот и ладно. Пойдем…

Да только уйти и не успели боярышни, в дверь постучали.

Не утерпел Федор, да и кто б стерпел, на его-то месте. Устя стука в дверь не ожидала, но открыла. Засов отодвинула — стоит, смотрит, ровно на сокровище какое.

— Добрый день, царевич.

— Устя… Наконец-то!

Устя от рук, которые ей на плечи целили, отодвинулась.

— Ты, царевич, себя в руках держи. Я тебе не невеста даже, дочь боярская, на смотрины приглашенная, нас тут много таких!

— Будешь скоро и невестой моей, и женушкой любимой, — Федор только свое услышал.

— Как буду женой, так и разговор другой будет. А пока не обессудь, не могу я так.

Федор хоть и злился, но правоту Устиньи понимал. Может, и поддерживал, плоха та девка, которую к чему угодно двумя словами склонишь, которая за честь девичью не постоит!

— Хорошо же. Лекарь доложился уж. Теперь все на вас смотреть будут: братец мой, матушка, ну и сам я, конечно, только на тебя смотреть и буду. Я-то выбрал уже, матушка выбору моему противиться не станет, она мне счастья хочет, а Боря, что бы ни сказал — не слушай. Ты не бойся брата, Устенька, не страшный он.

— А потом? — Устя спокойно говорила, а внутри дрогнуло все, в крике истошном зашлось.

Не пойдет она на такое второй раз! Овдовеет до свадьбы!

ДОВОЛЬНО!!!

— А потом честным пирком, да за свадебку. Поживешь дней десять в палатах, как раз приготовить все успеют.

Устя кивнула. Потом кое-как с собой справилась, заговорить смогла, дрожь не выдала, бешенство свое усмирила.

— Хорошо, царевич. Как скажешь, так и будет.

Федор на боярышню посмотрел.

Стоит, глаза сверкают, щеки раскраснелись, губы кусает… он и не понял, что не от счастья то, а от гнева неистового, что мечтает она сейчас сердце его сжечь, а лучше — вырвать живое и каблуком растоптать, за все сделанное. Покамест не сделанное, так ведь маленькая гадюка в большую вырастет, яда не растеряет!

Но Федор-то подумал, что на Бориса Устинья гневается, а его — любит, разве ж его кто может не любить?

— Помни о том, Устиньюшка. Хорошо помни.

Развернулся, да и вышел. Аксинья, которая все время на лавке просидела в углу, тише мыши, ахнула только.

— Устя… как он тебя любит-то!

И что могла ей Устинья на то ответить? Может, в другое время и не стала бы, а сейчас…

— Молчи, дура!

Обиделась Аксинья, да и дверью хлопнула.

Позавтракав, все семеро боярышень в одной горнице собирались. Задумано было так, что они свое искусство в рукоделии показывали, а заодно разговаривали, старались себя получше выставить, соперницу похуже показать. Устя это еще из той, черной жизни своей помнила.