Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 30

— У меня тазика нет, — Борис только вздохнул, сожалея об отсутствии такой полезной утвари приказать принести, да у трона и поставить… десятка три? — Ты подумай сам, боярин, Федька сейчас как ребенок у петушков на палочке, и хочется ему того петушка, аж свербит. Что с ребенком будет, когда ты уведешь его?

Боярин, у которого и законных деток шестеро было, и говорят, на стороне то ли пять, то ли еще поболее, только головой качнул. Детей своих он любил, возился с ними в удовольствие, и картину эту себе легко представил, даже поморщился от визга детского, истошного.

— Ты, государь, думаешь, когда мы ее на отбор не пригласим, так и царевич упираться начнет?

— Уверен. Погоди чуток, пусть боярышня в себя придет, на отбор приедет, получит Федька свой леденец, куснет от души, да и поймет, что булочки куда как вкуснее будут.

Боярин ответно заулыбался. А мудр у них все же государь.

Понятно, Заболоцкая эта царевичу не пара, но когда упрется мальчишка? И дело сделано не будет, и деньги потрачены, и Росса вся взбаламучена — ни к чему это, лучше сделать, как государь сказал. И то, другой бы приказал просто, а Борис по-человечески отнесся, старается он свои решения объяснять, полагает, что так и люди работать будут лучше. И боярин старается его доверие оправдывать.

— Во всем прав ты, государь. Так и сделаем.

— Сделай, боярин. Причину какую подходящую придумай, и все хорошо будет.

— Да, государь.

Боярин ушел, а Борис призадумался.

И отправить бы своего человека, разузнать, как и что, но и не надо бы внимания к Устинье привлекать. Ой, ни к чему.

Подождать придется.

Лучше он кое-что другое сделает.

— Как Федька объявится, пусть ко мне придет, — отдал он приказ.

Вот и ладно. Узнает он все из первых рук, и расспрашивать особо не придется.

Федору на тот момент тяжко пришлось. Его метлой гнали от комнаты боярышни, еще и шипели злобно, и глазами сверкали. Стоит себе старушка сухонькая, пальцем ткни — переломится, а метла у нее в руках. И машет так, грозно…

Федор больше от неожиданности остановился. Чего это — чтобы его метлой побили? Нет такого закона, чтобы царевичей метлой поганой бить и гнать!

— Бабка, ты чего?

Умнее как-то ничего и не придумалось. Агафья Пантелеевна подбоченилась.

— Ты чего тут носишься, оглащенный? Скажи спасибо — не побила!

— Да я… царевич я!

— А боярышня спит! Чего ты к ней ломишься, царевич⁈ Будить ее нельзя, это я тебе как на духу скажу! Али ты ей зла желаешь⁈

Рассчитала Агафья все правильно, на последний вопрос Федор и ответил.

— Да я… нет, конечно!

— А коли так — не ломись к ней! Я сейчас дверку приотворю, в щелку посмотришь. Истерика была у нее, пришлось успокаивающим отваром отпаивать, вот и спит таперича. Сколько надобно проспит, потом проснется — спокойна будет.

— Вот оно что, — сообразил Федор.

Такое-то он и у родимой матушки в покоях видывал. Когда лекари требовали, чтобы поспала больная, сонным отваром ее поили, будить запрещали.

Федор назад и сдал. Не дурак же он?

— Может, Адама прислать?

Агафья поклонилась.

— Как угодно будет царевичу, а только я и его пока к девочке не подпущу. Пусть проснется сама, тогда и видно будет. Нельзя ее тревожить сейчас. Никак нельзя!

— Что случилось-то, бабка?

Федор и у боярина уж спрашивал, да только тот и сам мало знал. Тать, нож, Устинья, истерика — и все, пожалуй. Дарёна сейчас сама лежала, от страха отходила, Агафья и ее отваром напоила, да спать уложила. Возраст же!

Она-то волхва, ей многое нипочем, а Дарья — баба простая, ей каждый случай такой — считай, вырванный кусок жизни. Ладно уж, поговорит она с царевичем, пусть его. Не кричит он, ногами не топает, вот и она ругаться не станет.

— Ты, царевич, знаешь, поди? У Устиньи брат женился, и маленький у него уж есть.

— Не рановато ли?

Про свадьбу Федор знал от Михайлы, а про маленькую Вареньку уже нет, не интересовали его чужие дети.

— Нагуляли до свадьбы, вот родители и поженили их, — махнула рукой Агафья.

Федор хмыкнул, но говорить не стал ничего. И такое бывает, дело житейское. Обычно до родов женят, но всякое случается в жизни, не всегда и угадать удается.

— Маленькая с нянькой была, зубки резались у нее, ревела громко. Устя зайти к ним решила, тоже малышку понянчить.

— Зачем? — вот теперь Федор неподдельно изумлялся.

Нянчить?

Малышей?

Они же орут, пачкают, они ничего не понимают, и вообще… Фу?

Агафья на него посмотрела, как на недоумка какого.

— Любит Устинья Алексеевна с детками возиться. Поди, и своих хочет!

Федор тут же выпятил грудь и заулыбался, ровно ему алмаз какой подарили.

Хочет, конечно! От него! Да?

— А в комнате тать оказался, кажись, через забор махнул как-то, следов не нашли. Устя вошла, а гад на няньку ножом замахивается. Она закричала, тоже нож со стола схватила, да татя и ударила, удачно еще получилось, что насмерть. А с боярышней от такого нервный припадок случился. Сонным зельем мы ее напоили, да уложили, чтобы горячки не было. Женщина ж! Как такое пережить спокойно?

Вот теперь Федору и все понятно было, и ругаться не хотелось. Пусть бабка ее и дальше так хорошо охраняет, не от него, конечно, он-то в будущем муж Устиньин, законный, но… пусть пока постережет.

— А пройти, посидеть с ней рядом можно?

Агафья головой сурово качнула.

— Уж прости, царевич, хочешь — казнить меня вели на месте, а не пропущу. Ты ж не усидишь, знаю я вас, молодых-горячих, начнешь ее за руки хватать, али поцеловать попытаешься.

Уши у Федора краснели медленно, но неотвратимо.

— Это…

Угадала Агафья без всякого зеркала волшебного и дара предвидения, да и чего тут угадывать, не первый такой дурачок на нее смотрит, авось, и не последний?

— Вот. А ее будить сейчас никак нельзя. Понимаешь? Совсем никак, не то хуже потом будет!

Федор только вздохнул, еще раз посмотрел в щелочку на Устинью.

Девушка лежала на боку, подложив руки под голову, коса длинная на пол спадала, на личике выражения менялись. Вот увидела что-то плохое, нахмурилась, шевельнулась, потом лоб разгладился, на губки улыбка набежала, и вся она такая стала, на ангела похожая…

Только облизываться и осталось.

— Ты ее постереги, бабка.

Серебряный рубль Агафья с достоинством приняла, даже поклонилась.

— Ты уж прости, царевич, когда не так сказала чего, а только девочку я защищать буду.

Федор и не возражал. Гнев улегся.

Но в разбойный приказ он еще съездит, разъяснит там боярина Репьева. Пусть объяснит, как у него тати по столице бегают невозбранно? А⁈

День прошел, хлопотами наполненный, вечер уж наступил, когда Устинья глаза открыла, потянулась. Агафья тут же рядом оказалась, на внучку поглядела пристально. Вроде и обошлось?

— Устенька, очнись, внученька…

— Бабушка?

Агафья Пантелеевна внучке лоб пощупала.

— Нет у тебя горячки, хорошо это.

— Нет… с чего горячка?

— Не помнишь ты ничего? Устя?

Тут-то Устинья и вспомнила. И татя, и огонь черный, и действия свои, и застонала в голос, не сдерживаясь уже.

— Оххх!

— Считай, вечер уже! Почти сутки ты без сознания лежишь, и я тебя добудиться не могла. Уж и царевич приезжал, и из Разбойного приказа людишки наведывались. Боялась я, не опамятуешь ты до завтра, а ежели б горячка началась, то и вовсе надолго это.

— Завтра? Ах да, завтра же на отбор ехать…

— Сил ты много потеряла, внучка. Расскажешь, что случилось?

— Не слушает нас никто? Нет рядом ничьих ушей?

Агафья на всякий случай дверь проверила, засов задвинула, к правнучке подсела.

— Тихо-тихо говори, Устенька.

Устя и рассказала.

И о страхе своем безумном.

И о том, как огонь в ней вспыхнул.

И как упал к ее ногам тать… она уж потом сообразила нож в него воткнуть, опосля кричать о помощи. Ежели б не нашли в нем ничего, заподозрили б неладное. Агафья слушала, вздыхала, потом Устю по голове погладила.