Москва майская - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 60

— Евгений Леонидович, а стихи-то забыли?

— Может, вы, Володя, прочтете? Я сегодня что-то не в голосе. Сиплю…

— Ну как же я, ваши-то стихи. Прочтите хотя бы одно сами. Ребятам вас интересно услышать.

Старик огладил лысину ладонью и открыл тетрадь. Пошевелил губами и закрыл.

15

Он сходит с автобуса и по скучной улице новоотстроенного района идет, отыскивая нужный номер: 68 в. Коробки удручающе похожи. Привыкая к новой коробочной жизни (все большее количество населения переселяется в отдельные клетки на окраинах), страна одновременно уже проявляет недовольство новым способом существования. В народном фольклоре, в анекдотах появился обширный свежий отдел: «Новостройки». Обычно пьяные, анекдотические мужья, путая коробки, входят не в свои квартиры, проводят там ночь и, неопознанные чужой женой, уходят. Взаимозаменяемость, стандартизация не нравится населению. Раньше населению не нравилось жить в коммунальных квартирах. Там им не хватало… одиночества? Употребим английское слово «прайвеси», ибо русского эквивалента феномену не существует, читатель. Что бы устроило население, неизвестно. Может быть, удовольствие иметь комнату в коммунальной квартире в центре Москвы и одновременно отдельную квартиру в бетонной коробке на окраине. Интересно, где бы среднестатистический советский человек проводил бы большее количество времени? Вероятнее всего, пять рабочих дней недели большинство населения проводило бы в коммунальной квартире. Ближе с работы и на работу, веселее и привычнее. И человечнее, потому как люди в коммуналке близки друг к другу, хочешь не хочешь. А на субботу и воскресенье население дружно валило бы на окраины в Черемушки и Новогиреево. Выспаться, побродить по квартире в халате или голыми, полежать в ванне, вволю поделать любовь, не сдерживаясь присутствием соседей.

От него требуется только передать Революционеровы тексты, и до свиданья. Определенный риск в этом предприятии есть. За квартирой, может быть, следит кагэбэ, и его засекут, выследят, возьмут на заметку. Однако он скоро съедет от Кушера в любом случае. И он не собирается заниматься революционной деятельностью ежедневно. Он взялся отвезти тексты из любопытства. Ему хочется поглядеть, что из себя представляет подпольная типография. Впрочем, Революционер не сказал, что это подпольная типография. Журнал? «Хроника», вот как это называется. «Хроника текущих событий». Революционер показал ему несколько номеров. Издают они хуже, чем Эд издает свои стихи. Правда и то, что они не продают свою «Хронику» по пять рублей штука, потому могут позволить себе плохое качество.

Он находит квартиру 41 и, как наказывал Революционер, делает три длинных и два коротких звонка. За дверью тихо, ни звука… Володька не сказал, что делать, если сразу не откроют. Звонить ли опять или нет. Он, однако, повторяет звуковой код: три длинных, два коротких. Молчание.

В подъезде еще не выветрился запах свежей краски и цементной пыли. Однако с перил уже облупилась кое-где краска, стены уже разрисованы местными новыми детьми. Вперемежку с ругательствами, традиционными членами и женскими половыми щелями есть надписи новой эры: «Битлз!», «Я люблю Джона Леннона!».

Рисунок мотоцикла. «Ява» — крупно выписано на моторе. Прогресс, мировая культура соседствует на стенах с исконными биологическими интересами.

Он еще раз набирает звуковой код и, выругавшись «мать его, Революционера, так!», сбегает по лестнице. Столько протрясся в автобусе и теперь буду трястись на обратном пути. «Там всегда кто-нибудь есть!» Мудак Володька, и я сам мудак, зачем согласился. Два часа потерял. Лучше бы брюки шил.

Выскочив из подъезда, он останавливается и пытается сообразить, где находится остановка автобуса в обратную сторону, в Москву. Парень в очках, темные волосы загибаются в крупные букли, запыхавшись выскакивает вслед за ним.

— Вы звонили. Извините. Прошу вас подняться.

Войдя в квартиру, пропустив нашего героя первым, парень закрывает дверь на несколько замков.

— Еще раз извините. У нас такой порядок. Мы должны были убедиться, что вы один.

В квартире, теперь их становится слышно, стучат сразу несколько пишущих машин. Прихожая, изгибаясь коленом коридора, демонстрирует несколько дверей. Парень открывает первую. Стены комнаты, куда они входят, почему-то завешаны одеялами. За столом, помещающимся в центре комнаты, над пишущей машиной склонилась толстая старая женщина.

— Здравствуйте!

— Можете не представляться, если не хотите. — Парень подвигает ему стул.

— Вы привезли Володины материалы?

— Привез. Володины. — Поэт снимает пиджак, кладет его на стул, расстегивает рубашку и вынимает спрятанный под ремнем помятый и взмокший от пота конверт. — Вот! Меня зовут Эдуард Лимонов. Я поэт.

— Я Саша. А это — Дора Михайловна.

— Вы что, печатали, когда я звонил? Вы это изобретательно придумали — одеяла на стены. Я ничего не слышал.

— Одеяла — это чтоб соседи не слышали. Лучше бы, конечно, пробкой стены обить, как у Марселя Пруста было, но увы, слишком дорогое удовольствие. Не по карману, да и пробки не достать столько.

— Одеяла тоже хорошо. Однако жарко, наверное, от них?

— Мы проветриваем. — Парень уже разглядывает Революционеровы каракули. — Перерыв устраиваем.

— Володя просил извинить его за то, что он не успел перепечатать текст.

— Дора Михайловна разберется. Главное, что материал пришел вовремя… Хотите, может быть, чаю? Дора Михайловна, вы бы отдохнули! С самого утра сидите.

— Я не устала. А чаю хорошо бы. Я поставлю. — Встав, женщина оправляет платье. Лицо у нее усталое, пусть она и утверждает, что не устала. Она выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— У Доры Михайловны муж в лагере сгинул, — сообщает Саша, продолжая переворачивать листы революционной рукописи.

— У вас, Саша, тоже кто-нибудь в лагере погиб? Вы поэтому журнал свой выпускаете?

— Отец не вернулся, да… И поэтому, и не только журнал помогаю делать… А вы что, в первый раз курьером? — Саша отвлекся наконец от рукописи и смотрит в глаза поэту.

— Я взялся как друг Революционеру помочь. Мы живем в одной квартире.

— Кому помочь?

— Володьке. Я его Революционером называю.

— Тогда уж Контрреволюционер…

— Можно и так. Вообще-то я стихи пишу, ни в какой политике не участвую.

— Как можно в наше время стихи писать? Когда в стране такое происходит.

— А что такого в стране происходит? — Поэта обидело пренебрежительное отношение функционера подпольного журнала к стихосложению. Да кто он такой, этот Саша? Саш на свете много, а поэт Лимонов один.

— Как что? Чехословакию задавили танками. Демократическое движение в своей собственной стране Брежнев и банда разгромили, лагеря опять наполнены жертвами, а вы стихи пишете. Искусство для искусства развели…

— Слушайте, профессия «свергателя властей» во все времена предполагала риск как неприятную, но неизбежную часть профессии. Хотите власти — рискуйте. Вы же не для меня ее добиваетесь, но для себя. Сделайте так, чтобы не вас сажали, но вы сажали.

— Вы что, не понимаете, что в стране царит коммунистический террор? Вы не понимаете, что в этой стране открытая оппозиция немыслима?!

— Ну если немыслима, тогда сидите в лагерях и не жалуйтесь. Вы что, хотите, чтоб вам за ваши прекрасные голубые глаза власть на тарелочке подали?